По вырванным на дыбе признаниям Оськи были брошены в казематы Михайло Аврамов и директор Московского печатного двора Алексей Барсов.

Для Ивана Никитина всё было ясно — круг сужался и состоял из тех лиц, что год назад, на масленицу, сидели в гостях у братца Родиона.

Посему, когда взяли под арест и Родиона, Иван Никитин ни минуты не сомневался и бросился на своё старое подворье в Санкт-Петербург.

Перед отъездом в Петербург в мастерскую Ивана ярким мотыльком залетел барон Серж Строганов.

Никитин был знаком с ним ещё по Флоренции и Парижу, когда делал первый портрет Сержа Строганова. Наследник всего огромного состояния уральских и сибирских властителей Строгановых весело кутил тогда по всей Европе.

Вышло так, что портрет Никитину заказывал он ещё среди флорентийских каштанов, а заканчивать его пришлось в Париже.

— Пиши меня рыцарем, mon cheri, — умолял беспечный Серж. — Чтобы в железных латах и всё прочее. Батюшке сие особливо понравится. Недаром он на Свейскую войну великому государю миллионный кредит дал. Любит батя слышать перезвон мечей.

Иван пожелания сии учёл, и барон на портрете сверкал доспехами рыцаря. Однако Никитин всё же не изменил правде, и Серж Строганов, хотя и в латах, плыл на портрете в нежном менуэте рококо. Впрочем, батюшка к тому времени уже скончался, а матушка Строганова обоих братцев Никитиных любила, недаром заказывала свой портрет младшему брату Роману.

— Отъезжайте в Петербург, мой друг. И я туда путь правлю. Едем вместе, а по пути вспомним Флоренцию и Париж! — решительно сказал Строганов, и Никитин не мог отказать своему блистательному заказчику. Ведь после того как двор перебрался на берега Невы, дворцовых заказов не поступало, и пришлось особливо высоко ставить личные заказы. Впрочем, Сержа Строганова Никитин писал с удовольствием — он был для него живым напоминанием о безмятежных годах учёбы в академии Томазо Реди во Флоренции и прославленного парижского портретиста Никола Ларжильера.

Укрывшись медвежьей полстью в беговых санках Строганова, старинные знакомцы среди заснеженных лесов вспоминали запруды Версаля и соборы Флоренции. И оттого было как-то теплее.

Однако в Петербурге Никитину сразу стало не до приятных воспоминаний. Первое, что сообщил ему его бывший ученик Мина Колокольников, расписывавший сейчас залы Адмиралтейства, это вести о новых арестах по делу Родишевского.

— В Тайную канцелярию на допрос взяли архиепископа Тверского Феофилакта Лопатинского и его сподручного, архимандрита Чудовского монастыря Евфимия Коллети.

— А что же Синод не заступился за сих пастырей? — вырвалось у Ивана.

Но Мина в ответ горестно покачал головой:

— В Синоде-то теперь заседают одни близкие к Феофану Прокоповичу архиереи, а первосвященному, сам ведаешь, ненавистны все читавшие «Житие еретика». Но самое страшное, — Мина пугливо оглянулся, словно опасался, что даже в этих пустынных деревянных хоромах его бывшего учителя есть уши, — что Феофан приписывает всем старолюбцам неслыханные планы — свергнуть с престола Анну и возвести на трон Елизавету Петровну. Посему, по слухам, императрица лично следит за сим делом, и следствие ведётся жестоко.

«Как бы Оська на дыбе и нас с Романом не оговорил!» — в какой уже раз мелькнуло у Никитина и, глядя на встревоженного ученика, он понял, что тот думает о том же. Когда Мина покинул его мастерскую, художник тут же сочинил два письмеца брату Роману в Москву. В одном, написанном кратко по-итальянски, намекал о возможном аресте и обыске, в другом, более подробном, по-латыни, просил брата разыскать и уничтожить злополучную решиловскую тетрадочку. Ответ от братца, извещавшего, что, хотя он и перерыл всю никитинскую библиотеку, но оной Оськиной тетрадки не нашёл, перехвачен был уже Тайной канцелярией, понеже сам адресат, персонных дел мастер Иван Никитин оказался в третьем каземате Петропавловки.

А вскоре, по личному указу императрицы, генерал-губернатор Москвы Семён Салтыков «к ним Никитиным на дворы сам ездил и Романа Никитина под караул взял, и всякие у них письма пересматривал при себе — и сколько у оных Никитиных в обеих дворах при сём было, все оные собрал два сундука, а при тех дворах приставил крепкий караул и к жене Романа Никитина никого допускать не велел и оного Романа Никитина за крепким караулом послал в Санкт-Петербург».

Так братья Никитины «удостоились» высочайшего надсмотра самой императрицы Анны и её ближайшего родственника Семёна Салтыкова. Ведь, по словам преосвященного Феофана, замышляли эти старолюбцы не более не менее как перемену на престоле, и дело их потому становилось государственным и первостепенным.

Однако глава Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков, хотя и перебрал всю переписку братьев в двух сундуках, не нашёл никаких улик. Тогда прибегли к такому верному средству Тайной канцелярии, как пытка. Но и на дыбе Иван ни в каких преступных замыслах не сознался и никого не оговорил, а простодушному Роману и говорить было не о чем. И он и его жена Маремьяна попали в дело «по-родственному». Но ежели Роман попал в казематы Петропавловской фортеции, то его жене, детям да и прислуге учинили пытку голодом в Москве. Семён Салтыков приставил к их двору такой крепкий караул, что никому из дому даже за провизией целый год выйти не дозволялось. И токмо через год, когда Маремьяна и её детки буквально умирали от голода в центре первопрестольной в своём доме на Тверской, из Тайной канцелярии поступило послабление — прислуге разрешено было выходить за продуктами. Однако жена Романа и её дети по-прежнему были под домашним арестом.