Василий Никитич в тот день горько помянул своего уральского сотоварища, с которым так сблизился в Екатеринбурге. Умный и образованный человек был Андрей Фёдорович. Вечная ему память. Татищеву вспомнилось, как они вьюжными уральскими вечерами обсуждали его «Историю Российскую», горячо спорили по некоторым отдельным главам. Василий Никитич знал, что некоторые части «Истории», которые были напечатаны, Хрущов зачитывал потом Артемию Петровичу и его конфидентам, и труд сей в кружке Волынского тоже горячо обсуждался. Признаться, Татищев даже опасался, как бы на дыбе не вырвали у Андрея Фёдоровича неосторожное о нём слово. Но Хрущов, видать, и на дыбе держался стойко, и грозу пронесло.

«Спасибо тебе! Спасибо!!» Василий Никитич ещё раз помянул своего молодого сотоварища и вспомнил его слова: «Допишите скорее свою «Историю Российскую»... Ею вы оставите о себе память на века вперёд!» Что же, он выполнит завет друга. Василий Никитич прошёл в свой кабинет и склонился над старинными летописями, синопсисами и хронографами. Река истории российской продолжала свой путь.

Курляндский герцог Эрнст Бирон никогда не отличался храбростью и мужеством. Ежели и ходил в походы, то только в спальню императрицы, если и брал приступом фортецию, то только женскую. Но за десять лет правления Анны он настолько привык к придворной лести и раболепию, что и впрямь стал считать себя персоной превеликой и избранной Богом.

— Без меня Россия погибнет! — важно заявлял он Анне, и та безропотно соглашалась с лапушкой. Но соглашались в том и многие вельможи. Покорно склонял перед ним голову тучный и робкий канцлер, князь Черкасский, а его дочка, злоязычная Варвара, вышивала ему бисером домашние тапочки. Другой кабинет-министр, Генрих Остерман, всегда внешне ему покорен, а третий кабинет-министр Артемий Волынский сложил уже свою главу на плахе. После казни Волынского власть Бирона казалась как никогда прочной.

Как вдруг случилось неожиданное: заболела Анна.

— Это наказание мне, за Артемия! — сказала она Бирону, жестоко мучаясь от каменной болезни в почках на широкой постели, так хорошо знакомой курляндскому герцогу. — Не хотела я тебе отдавать его голову. И вот — кара Божья!

— Что за глупости ты говоришь, Анхен! Подожди, выздоровеешь, и мы с тобой ещё постреляем зверей в вольере! — убеждал Бирон свою подругу, но сам уже не верил в это, вглядываясь в тяжёлое отёчное лицо императрицы. Плакала верная Бенигна, суетились доктора — в сумраке царской спальни стоял густой запах горьких лекарств.

Анна знаком попросила Бирона склониться над ней и молвила хрипло, но отчётливо:

— А ты не боись! Небось! — И откинула голову.

И Бирон понял, что всё, конец. Анне конец. Ему стало страшно. Пошатываясь, он вышел из опочивальни, где столпились придворные и министры: обер-камергер Левенвольде, высочайший пруссак фельдмаршал Миних, хитроумный Остерман. В руках Остермана было подписанное Анной завещание в пользу сына её племянницы Анны Леопольдовны младенца Иоанна.

— Да разве может дитя такой страной, как дикая Россия, управлять? Если герцог Бирон при нём регентом не будет, то мы, немцы, все пропали! — громко твердил собравшимся барон Менгден, президент Юстиц-коллегии по эстляндским и лифляндским делам, в явном расчёте, что его слова услышит герцог. И Бирон услышал.

Вот он, выход! Анхен правильно шепнула ему: небось! Бирон поднял голову и пригласил вельмож к вечеру в свой дворец на совет.

Первыми во дворец фаворита прибыли фельдмаршал Миних и Левенвольде. Фельдмаршал вошёл в кабинет своей обычной деревянной негнущейся походкой, заученной ещё на прусских плацдармах. Его по-лошадиному вытянутое лицо было бесстрастным, голова вздёрнута, взгляд скользил мимо.

«Ну ничего, я знаю, что ты меня ненавидишь, но Менгден правду молвил — куда вы без меня денетесь», — подумал Бирон и громко спросил фельдмаршала:

— Слышали, граф, что говорят министры о правительстве?

— Нет, не слышал! — отвечал Миних холодно, по-солдатски.

— Они говорят, что не хотят сделать так, как в Польше, чтоб многие министры в Совете сидели, — закинул пробный камень фаворит.

Миних не успел ответить, как только что вошедший вместе с Черкасским граф Алексей Петрович Рюмин, недавно определённый Бироном кабинет-министром на место Волынского, тотчас поддержал своего патрона.

— А думаем мы с князем Черкасским одно: кроме его светлости, герцога, некому регентом империи Российской быть! — Роковые слова были произнесены, и все согласно склонили голову.

Однако Анна не сразу подписала декларацию о назначении Бирона регентом. Она ещё боролась за жизнь, дала широкое помилование, чтобы бывшие узники молились за неё. Но в царствование своё Анна была столь жестокосердна, что никакие молитвы ей не помогли. 17 октября 1740 года императрица скончалась. Всего за день до кончины Анна сделала последний подарок лапушке: подписала указ о назначении его светлости, герцога курляндского Бирона регентом при младенце-императоре Иоанне VI.

Немецкое правление в России продолжалось ещё год: сначала правил Бирон, через три недели с горстью гвардейцев его свергает Миних, затем фельдмаршала отстраняет от власти старший интриган Остерман, и правительницей империи провозглашается мать младенца-императора Анна Леопольдовна.