— Да, хорош свёкор-то, хорош! Да и золовушку такую лучше кочергой привечать! — прогудел майор, зайдя в ледяной сарай, где расположились молодые. — А ты-то чего рот разинул? — напустился он на Ивана. — Я думал, вы все там вместе расположились, а он вон что надумал — в сарае ночевать! Это тебе, батюшка, не Москва, это Сибирь. Тут зимой такие морозы ударят — птицы мёртвые с лёту камнем вниз падают. А ты в сарай?! Поселю я вас, друзья мои, пока в баньке. Самое что ни есть тёплое место во всём остроге.

В тот же вечер, лёжа на полке жарко прогретой баньки (на полок была накинута медвежья полость — щедрый дар охотника-майора), Наталья впервые почувствовала, как легонько толкнул её кто-то изнутри, и ахнула — точно, маленький. Она бросилась было с радостной новостью к входящему мужу, но отпрянула. Князь Иван по-своему отметил свою встречу с Берёзовым — его качало, как в крепкую морскую качку.

Относительно пристава Наталья не обманулась. Майор Петров и впрямь оказался добрым и достойным офицером. Уже через неделю, по просьбе Наташи, он разрешил Долгоруким выходить из острога и вольно гулять по Берёзову. По переписи 1727 года городок тот насчитывал 400 дворов служилых сибирских казаков, три церкви и три питейных кружала, воеводский двор и приказ.

Очень скоро с нечаянным визитом к Алексею Григорьевичу пожаловал и сам местный воевода Андрей Бобровский. Воевода был маленького росточка, лысый, но в шубе из таких дивных соболей, что у Екатерины Долгорукой, бывшей тут же в комнате, глаза вспыхнули от восхищения.

— Вот, изволите видеть, вотяки-с! Народ неучёный, а соболя и белку бить великие мастера! И песцов приносят. Отличный мех у песцов. Особливо ежели песец голубой!

— Как голубой! — встрепенулась Екатерина. — Мы так на Москве и не видали!

— А так и голубой! Да что далече ходить, у супруги моей, Матрёны Поликарповны, шуба из чистых голубых песцов. Красотища! Матрёна Поликарповна вас завтра на пельмени зовёт, вот и посмотрите её шубу!

— Да можно ли? — усомнился было Алексей Григорьевич.

— Да отчего же нельзя!.. — рассмеялся воевода. — Пристав ваш добрейшей души человек, непременно вам разрешит! Да и не до вас ему — он не сегодня-завтра на лыжи встанет и махнёт на охотничью заимку, поминай как звали!

Петров и впрямь дал своё полное согласие и на недоумение Алексея Григорьевича рассмеялся:

— Ходите себе по городу вольно! Да и куда вы денетесь из Берёзова-городка? Там, — майор указал на противоположный низкий берег, устланный до самого горизонта снегом, — тундра и ледяной окиян-море, позади — тайга бездорожная! — И отрезал жестоко: — Выхода вам отсюда нет!

Алексей Григорьевич так и осел! Впервые столь явственно представил себе, в какие дали занесла их недобрая царская воля.

Вскоре от всех этих небывалых потрясений и перемещений Алексей Григорьевич заболел и вслед за своей супругой преставился, так что молодые Долгорукие остались сами по себе. И потянулись ссыльные годы.

Самым страшным были однотонность и однообразие их существования. Казна выдавала Долгоруким на душу рубль в день. Деньги в сих краях были дороги, и рубль шёл в цене высоко. Можно было купить и мяса, и молочка, не говоря уже о рыбе. Рыба была разных сортов: и осетрина, и нельма, или белорыбица, и свежая, и вяленая, и копчёная. И зимой и летом. Баловал их и пристав царский майор Петров. Особливо заботился о Наталье. С охотничьей своей заимки то и дело присылал ей разную дичину, а однажды приволок собственноручно целого лося. Свалил его под самым городком. Майор сам разделал лося охотничьим ножом, вырезал для Натальи отборные куски. А когда та бросилась благодарить, покраснел словно мальчишка.

По первой же весне Наталья родила первого сына Мишу, и крестным отцом у мальчика опять же был царский пристав. Но не было ни няньки, ни кормилицы, и Наталья сама выходила и вырастила сына до пятилетнего возраста, а там, глянь, снова на сносях. За всеми материнскими хлопотами и заботами Наталья и оглянуться не успела, как пролетело семь лет. Быстро бежали годы и для меньших братьев Ивана. Они подрастали, сдружились с ребятнёй местных казаков, вместе с ними рыбалили, купались, зимой катались на санях, запряжённых собачьими упряжками. Только вот учились неохотно, и сколько Наталья ни билась с ними, не могла их обучить никакой иноземной грамоте. Иван тоже сдружился, — но не с охотниками и рыболовами, а с местными «аристократами» — боярским сыном Кашперовым, казачьим атаманом Лихачёвым да таможенным чиновником Тишиным. Этим, что лето красное, что зима студёная, каждый день праздник! «Мы все тут, Ваня, люди ссыльные, битые жизнью, ломатые!» — плакался Ивану Тишин, который повадился ходить прямо к Долгоруким. И всегда являлся с четвертью ярой водки. Наталья его на порог не пускала, зато Екатерина, то ли назло невестке, то ли оттого, что Тишин с неё глаз не сводил и именовал не иначе как государыня-невеста, стала привечать Тишина. Бывало, когда Тишин с братцем Иваном садились за стол, и сама подсаживалась, угощалась рыбкой, выпивала чарочку-другую.

Из всех молодых Долгоруких горше всех была ссылка для Екатерины. Наталья была занята детьми, братья Ивана — нехитрыми деревенскими забавами, сам Иван — водкой и картами. А чем ей прикажете заниматься? С воеводихой Матрёной о соседках судачить?! Ведь нарядами с ней всё одно не померяться, забьёт голубым песцом! И вот сидела одна в своей комнате, перебирала свои платья, сшитые к царскому венчанию, а ещё боле перебирала в памяти сладкие воспоминания. Но и тех было немного — всё унесло время. Тут даже пылкая забота Тишина была кстати. Смешно было взирать на его комичную позитуру. Маленький, кривобокий, а туда же — смотрит умильными глазками, тянется. Однажды, правда, ненароком полез было целоваться (до того упился, садовая головушка) — пришлось дать по рукам. На другой день очухался, на коленях ползал, просил прощения. Сие Екатерина любила и потому простила. И снова потянулись скучные немотные вечера.