— Мы не видим смысла оставаться в Андрусове, — стояли на своём комиссары.

— Смысл огромный! — возразил Ордин-Нащокин. — Если мы преодолеем эту трудную минуту, Бог наградит нас за терпение, а наши государи и наши народы возблагодарят нас за мир, который мы, я в это верю, добудем.

Комиссары поупрямились, но отложили разъезд до 25 декабря.

Оставшись с Глебовичем с глазу на глаз, Афанасий Лаврентьевич предложил ему провести тайную встречу одних только комиссаров для обсуждения дел, не подлежащих разглашению. Глебович согласился.

Вернувшись в свою посольскую резиденцию, Ордин-Нащокин тотчас сел писать царю отчёт об очередном, столь неприятном съезде с поляками.

«В Московском государстве, — упрямо проводил он свою линию поборника вечного мира с Польшей, — и в мысли того не бывало, чтоб Смоленском владеть, не только Черниговом и всею Северскою землёю, что теперь отдают. У полоцких и витебских служивых людей слышится сильный ропот, что живут без перемены, и если война продлится, то едва ли удержатся. Какая нужда в Киеве — тебе, великому государю, известно из грамот боярина Петра Васильевича Шереметева, а в Польше и Литве хорошо знают, что порубежные города не крепки и большое войско на оборону их скоро не придёт. Слава пущена во все государства, что денежной казны у вас в сборе нет. Сибирская рухлядь и всякие поставы в жалованье служивым людям розданы, прежних доходов убыло, и на денежных дворах в Москве и по городам денег не делают... Началась война за то, чтоб турка и хана не допустить владеть Украиною, в посольствах и по всему свету об этом расславлено, а кроме мира с Польшею, возмущения в тамошних людях укоротить нечем».

Письмо было отправлено в тот же час, как написано, и повёз его дьяк Григорий Богданов.

Приготовление тайного съезда Афанасий Лаврентьевич поручил Нащокину.

Устроили охоту на лису, но гоняли зверя егеря, а трое комиссаров и двое послов вели беседу в охотничьей избе.

Вместо свитков и писчих принадлежностей — осётр, блюда с сёмгой и лососем, белужья икра, щучьи молоки, братины с романеей, обожаемая поляками гороховая подлива, вишни в меду, яблоки в меду, мочёная брусника, морошка, солёные грузди, солёные рыжики...

— По-простому, Панове! — пригласил к столу Ордин-Нащокин. — Мы наслышаны о тонкостях польской кухни, но Андрусово не Краков и даже не Москва... Рождественский пост...

Пили чаши за здоровье короля и великого государя, деловые разговоры затевали к слову.

Глебович, забравшись в древность, помянул распрю между Грецией и Персией.

— Две процветающие державы убили друг друга, и вселенная досталась грубым римлянам и ещё более грубым скифам, гуннам...

Афанасий Лаврентьевич, притуманившись, согласно кивал головой:

— Ваши ясновельможные милости, я, грешный, мечтаю о вечной, о несокрушимой дружбе России и Польши. У этой дружбы много завистников, ибо если мы соединим наши устремления и полюбим друг друга, как брат брата, в мире не сыщется такой силы, которая могла бы помешать мирной жизни наших государств. Мы обуздали бы разбои крымского хана и алчность Порты. Не война — торговля правила бы миром, а торговля — это процветание народов.

— С вашей ясновельможной милостью невозможно не согласиться, — сказал Глебович. — Но увы! Нам приходится говорить не о дружбе, а удерживать войну. Несговорчивость вашей стороны приближает чёрные дни.

— Наш великий государь каждому из комиссаров, подписавшему мирные статьи, обещает дать по десяти тысяч золотом... Это, упаси Боже, не подкуп, это законное царское жалованье, ибо служащий миру служит сначала Богу, а уж потом государям.

— Войны и распри расстроили и опустошили казну королевского величества, — сказал Глебович. — У короля нет денег платить за мир.

— Королевскому величеству мы не можем назначать какую-либо плату, — нашёлся Ордин-Нащокин. — Но когда у него будут послы с мирным подтверждением, то они привезут с собою достойные дары. Канцлеру ясновельможному пану Христофору Пацу тоже будет прислано необидно.

— Мы хоть сегодня готовы подписать мирные статьи, — откликнулся Глебович, — были бы эти статьи приемлемы.

— Запорожье можно поделить, — сказал Афанасий Лаврентьевич. — По Днепру! За Киев государь готов уступить Динабург, всю Южную Ливонию...

— Это невозможно! — покачал головой жмудский староста.

— За запорожские земли и особенно за Киев будет особое жалованье...

— Не станем отравлять себе жизнь в такой чудесный день!.. — предложил Глебович. — А как вам наша охота?

— Удачная! — сообщил Богдан Иванович Нащокин, вышел к егерям и принёс по две черно-бурые лисицы каждому из комиссаров.

— Неужто в Андрусове чёрные лисы водятся? — изумился Глебович.

Разошлись, довольные друг другом.

Ночью прискакал гонец из Москвы, привёз великому послу новые царские наставления.

«Тебе, Афанасию Лаврентьевичу, — ободрял самодержец, — к терпению ещё терпение приложить, потому что гумна пшеницы и меры масла ещё не исполнились, ибо мир в лукавстве лежит».