Шрифт:
— А как? — простодушно спросил Алексей Алексеевич.
Тотчас подали удочку о тремя крючками, с наживкой.
Алексей Алексеевич метнул леску не больно удачно, близко от берега.
Поплавок лёг на воду и заснул. Царевич перевёл глаза на синий островок и тотчас услышал жаркий шёпот отца:
— Тяни же ты, Господи! Тяни!
Алексей Алексеевич дёрнул уду на себя — тяжело. Повёл к берегу, снова дёрнул, выплюхнул на траву серебряного карпа.
— А ну-ка я теперь! — загорелся Алексей Михайлович.
На крючках где оправили, где поменяли наживку. Царь забросил снаряд далеко, ловко. Сказал, ожидая клёва:
— Твой сад, Афанасий Лаврентьевич, — диво! Я твой должник. Удивлю и я тебя, Бог даст.
— Государь, обе руки кладу на сердце, не льстил, говоря, что от тебя перенял влечение к садовому искусству.
— А кто у тебя садовник? Немец?
— Русский. Из Опочки. Воин, сын, тоже помог советами.
— Поплавок-то где? Не вижу! — забеспокоился Алексей Михайлович.
— Тяни! Тяни! — кричал теперь царевич, хватаясь за удочку.
Царь подсек, вывез на траву... сразу трёх карасей. Тяжелёхоньких!
— Но не карпа! — утешил сына.
— Зато трёх! — радовался за отца Алексей Алексеевич.
Провожая гостей, Афанасий Лаврентьевич сделал подарки. Царь получил счастливую удочку и лутрофор, расписанный музами, играющими на кифарах. Алексей Алексеевич — луковицы пионов, красивую палочку из тяжёлого, тонущего в воде самшита, зелёный, но выросший в Москве лимон. Царице были подарены сушёные смоквы, царёвым сёстрам — финики, царевичам Фёдору, Симеону, Иоанну — изюм, царевнам — разное. Семнадцатилетней Евдокии — букет из алых роз и пузырёк с розовым маслом. Марфе — ей скоро исполнялось пятнадцать — розовые розы и масло лавандовое. Десятилетней Софии — белые розы да крохотную скляницу амбры, девятилетней Екатерине — жёлтые розы и мускус. Семилетней Марии — букет барвинков да коробку фисташек, пятилетней Феодосии — охапку пионов, мешок чернослива.
Отдавая последний поклон, Афанасий Лаврентьевич сказал:
— Отныне рыба в пруду будет жить вольно, ловить её воспрещено, кроме тебя, государь, да твоих царственных чад.
Царь улыбнулся: понравилось! Укатил раздавать подарки, а заодно придумывая, чем бы отдариться позабористей.
И придумал: 15 июля 1667 года Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин получил наивысший государственный чин ближнего боярина да сверх того придворную должность дворецкого.
20
В тёмно-зелёном кафтане, шитом серебряной, алмазно сверкающей нитью, — зипун под кафтаном шёлковый тёмно-синий, частые пуговицы из тёмно-синих сапфиров, по краю ворота бирюзовой рубашки ласковые камешки бирюзы, тафья на голове с изумрудами, — словно царь морской явился Ордин-Нащокин в Приказ Новгородской чети.
Дьяки Герасим Дохтуров, Лукьян Голосов встретили начальника льстивыми улыбками, радостными, многоречивыми пожеланиями здоровья, но Афанасий Лаврентьевич чуть поклонился в ответ, представил ещё одного дьяка — Ефима Юрьева, из немцев, и приказал зачитать государев указ. Великий государь царь Алексей Михайлович повелел: «...для посылок из Астрахани в Хвалынское море [51] делать корабли в Коломенском уезде, в селе Дединове, и то корабельное дело ведать в Приказе Новгородской чети боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордин-Нащокину да думным дьякам». Были перечислены все трое.
51
Хвалынское море — древнерусское название Каспийского моря.
— Приготовьте место для мореходных инструментов и машин, — приказал начальник. — Нынче в приказ пожалуют иноземные корабельщики, нанятые в Голландии гостем Иваном фон Сведеном. Корабельщиков нужно определить на жительство да выдать им жалованье. Сполна!
Не сказав более ни слова, Ордин-Нащокин занялся текущими делами приказа.
— Вот и нам аукнулась затейка затейника, — шепнул дьяк Голосов дьяку Дохтурову. — «Армянская компания»! Торговля! Торговля! Никому нет покоя. В Посольском приказе от него уже плачут. Все дела спешные. На пожаре так не бегают, как у него в приказах.
— Обломают сивку крутые горки! — усмехнулся Дохтуров.
— Поскорее бы.
Дьяки правду говорили: жизнь в Посольском и в других приказах, отданных в управление Ордин-Нащокину, кипела. Всего за два месяца боярин успел ввести столько новшеств — у старых дьяков и подьячих голова шла кругом. Впрочем, на эти головы Афанасий Лаврентьевич не больно и надеялся. Принимал на службу новых людей, в грамоте зело борзых, умом быстрых и на ногу скорых!
Дела Посольского приказа показались Афанасию Лаврентьевичу испокон веку нечищенными конюшнями. Не отчаялся. Каждый служащий теперь знал, что ему делать нынче, и упаси Боже отложить сегодняшнее на завтра. Даже для Боярской Думы был установлен строгий порядок рассмотрения очередных текущих и залежавшихся дел.
Алексей Михайлович, мечтавший о таких слугах, не мог-таки не изумиться, когда Ордин-Нащокин представил в Думу девяносто четыре статьи Новоторгового устава! Посольский приказ получил в управление 25 февраля, а 22 апреля — пожалуйста: готово! Да сверх того ещё семь статей, ограничивающих вольности иноземных компаний.
Через месяц статьи уже работали: был заключён договор о вывозе из Персии шёлка-сырца. Река, несущая золотые монеты, меняла русло. Отворачивалась от Турции, поворачивалась к России. Выгода персам, выгода армянам, выгода русским. Оставалось дело за малым — корабли построить. Новый торговый путь был водный: Каспийское море, Волга, Ока...