— Отчего упорствуешь в заблуждении своём? — задал вопрос кир Паисий. — Чего ради пятерней крестишься?

— Как научен матушкой в младенческие годы мои, так и ныне крещусь, — ответил Аваакум. — Пора бы и тебе перенять от русских людей правое. Твоя щепоть вдвое слабей нашей пятерни. Вы обозначаете Троицу, а два перста, мизинец с безымянным, — без всякого толку пригибаете. Мы же и Троицу обозначаем, и оба естества Христова.

— Всё это досужее, варварское измышление, — сказал Макарий высокомерно, учительно.

Аввакум не хотел спорить. Знал: говори — не говори, хоть криком изойдись — всё равно в Пустозерск упекут. Коли царь не пришёл на судилище, значит, справа для вида, а вот расправа уготована жестокая.

Архимандрит Дионисий, переводивший речи патриархов, смотрел в сторону судимого как на пустое место.

Почудилось Аввакуму: в родник с чистой ледяной водой погружается. Начал говорить, а слова — хрустальные, голос звенит, как отроческий.

— О Боже! — Аввакум будто со стороны себя слышал. — О Боже! Рыкают враги Твои среди собраний Твоих; поставили знаки свои вместо знамений наших.

— Ты Псалтирь-то не пересказывай, батька! — встрял Иларион, но Аввакум открестился от него, как от бесёнка, и продолжал:

— «О Боже! Они совсем осквернили жилище имени Твоего... Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет... Доколе, Боже! Вечно ли будет хулить противник имя Твоё?»

Русские участники собора возроптали на Аввакума. Тогда он поднял руку и показал на них:

— «Шум восстающих против Тебя непрестанно поднимается».

Кир Паисий, изумившись, как хорошо знает расстрига-протопоп Псалтирь, решил блеснуть знанием текстов святых отцов. Говорил долго, голосом ровным, ни разу не позволив себе хоть что-то из сказанного выделить. Закончил сурово, глядя на Аввакума немигающими глазами:

— Не Богу служишь, раб, но своему невежеству. Всякий гордец стоит над пропастью, дышащей серой!

— Эх, святейший! — Аввакум встряхнул нечёсаной головой. — Мы ведь тоже читывали святые книги. Помним, что в них сказано. «Да хвалится брат униженный высотою своею». Радуюсь я вашему рьяному поношению, ибо, уничижая, возносите меня... Помню я, грешный, и другое слово апостола Иакова: «Если в собрание ваше войдёт человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдёт же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бедному скажете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, — то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями?»

— Бог покарает тебя за ухищрения языка твоего! — воскликнул толмач Дионисий, переводя гневные слова антиохийского патриарха Макария.

— Что так стараешься, Денис? — засмеялся Аввакум. — Небось когда был игумном на Афонской горе, Богу служил, а прискакал за милостыней к нам на Русь, так вместо Бога обрёл Никона. Сего дракона Господь сбросил с патриаршего престола, как низверг ангела-отступника с небес.

— Ты упрямствуешь ради упрямства! — снова не сдержал гнева кир Макарий. — Вся святая Палестина складывает три перста для крестного знамения. Тремя перстами крестятся сербы, албанцы, волохи. Даже римляне и ляхи! Один ты, протопопишка, окаменел в своём безумном упорстве, машешь на себя пятерней!

— Машу! Машу пятерней! — вскричал Аввакум, выныривая из ледяного родника и окуная душу в ясный пламень Божественного восторга. Все члены его, согнутые темницами, распрямились; как белый журавль, поднимающий крылья перед взлётом, поднял он слова, хранимые в сердце, и стали они, будто пламенеющие облака, и обожгли премудрых иноземцев и лисемордую братию русских иерархов. — Хе, кого помянул! Рим! Рим давно упал. Встал бы, да тяжкий горб грехов согнул и не даёт подняться. Ляхи же с Римом, как раки, сцепились. Лежат, миленькие, в пыли, в навозе своём. Чего их поминать, врагов истинного христианского благочестия! Да и ваше, восточное православие зело пестрёхонько! Магомет турецкий подмял вас и ногу на грудь вашу поставил. Вы, господа, — святейшие, преосвященства и прочая братия — и впредь приезжайте к нам — учиться. Не поучать, ибо вы нишие духом, — учиться, говорю!

— Не надо бы так! — пролепетал патриарх Иоасаф.

Аввакум поклонился ему.

— Пусть слушают!

— Замолчи, Аввакум! — закричал Иларион. — Говори по делу!

— Пусть будет по-твоему. Дело у нас одно. До Никона-отступника в нашей России у благочестивых князей и царей православие было чисто и непорочно, церковь немятежна. Никон-волк со дьяволом предали всех нас, в троеперстие ввергли. Первые наши пастыри пятью перстами крестились. Пятью благословляли! Уж сколько раз поминал ваших палестинских святителей, верных пятиперстию, и ныне помяну: святого отца Мелетия Антиохийского, Феодорита Блаженного, епископа киринейского, Петра Дамаскина...

— Про Стоглавый собор не забудь {50} ! — съехидничал Иларион.

— Не забуду! Нельзя мне не помянуть святых деяний Стоглавого! Тогда, при царе Иване, соборные законы писали знаменосцы Гурий да Варсонофий. Схима была их знаменем! С ними, с казанскими чудотворцами, был и Филипп, соловецкий игумен. Вот она, духовная красота, крепость русская! Святость русская!

Патриархи выслушивали перевод Дионисия озабоченно.

Вскочил как ужаленный ярославский архимандрит Сергий.