Афанасий Лаврентьевич трепетал, произнося всё это, рождённое душою, выпестованное многими размышлениями, удачами и поражениями в посольских делах. Он понимал: Андрусовское перемирие — камень в основание, а нынешняя речь — скрепляющий камни раствор. Какое диво явилось бы миру, если бы удалось соединить под одной крышей всё славянское семейство! Жар польского сердца, сострадательность русской души, дух творчества богемских племён, отвагу, ярость, магию сербов и черногорцев, незлобивость, Божье терпение Белой Руси, трудолюбие и песенность Украины, — все дары, всех говорящих на боговдохновенном славянском языке.

— И так очевидно всем, — продолжал Афанасий Лаврентьевич, вкладывая в души голосом и глазами слово за словом, — очевиднее быть не может, каким пространством земель владеют наши светлейшие и могущественнейшие государи, и потому достаточно сказать, что, в сущности, только наши две державы можно правильно назвать империями.

То была речь любви ко всем народам, поспевшим для великой жизни в необозримом ни взорам, ни даже мыслью котле Великой Скуфи. Речь Посполитая и Московия единственно законные наследницы сей Скуфи, уже сильно урезанной, без выходов к Индийскому океану, без владения устьем Дуная и Чёрным морем. Но кто в Европе посмеет сравниться просторами с Речью, с Русью? Европа — разодранный в клочья кафтан. Так думал Ордин-Нащокин, убеждая слушателей в своей правоте.

— Каковая в будущности предстояла бы слава нашим обоим народам, — продолжал он, доверительно понижая голос, — нашим народам, если бы они соединились в одно и под одною монаршею державою? Но поймите, однако, что мы отнюдь не желаем завладеть достоянием вашим и не были бы мы озабочены насчёт наследства вашего государства, если бы имели в виду кого-либо, хотя с каплею Ягеллоновой крови в его жилах, кроме светлейшего короля вашего, обременённого уже летами и перенесёнными им трудностями, и если бы такая одинокость его величества без ближних родственников не внушала бы нам справедливого страха...

Из этого нарочито усложнённого пассажа мысль следовала самая простая и ясная: посмотрите на царственного отрока, на светоча, сидящего перед вами! Это ли не достойный наследник Великой Скуфи?.. Впрочем, Ордин-Нащокин знал, что пугает европейцев, и поспешил предупредить:

— Вы сами могли убедиться: мы пользуемся здесь всякою возможною свободой, какая только доступна в самодержавном правлении всемилостивейших государей наших и в особенности под державою благочестивого и всеми признанного набожнейшего ныне царствующего государя. А что касается до вашей свободы, имеющей быть ненарушимо и навеки сохранённой обще с нашими древними обычаями для блага не одних соседей ваших, но и для всего христианского мира, мы сами того желаем, как для вашей, так и для нашей собственной пользы.

Ордин-Нащокин замолчал, давая возможность великим послам переварить сказанное, выслушать главное со свежей головой.

— Вот почему его царское величество, — Афанасий Лаврентьевич сделал ещё одну паузу, — разумно и безобидно предлагает через меня размышлению вашему, какая могла бы последовать слава всем славянским племенам, если бы отрок сей, предстоящий ныне перед вами, отличающийся уже похвальными наклонностями не по летам, предлагаем бы был вашим королём к избранию его королевским наследником через свободную подачу голосов.

Предложение не было новостью для поляков. Ещё в 1656 году, когда Алексею Алексеевичу двух лет не исполнилось, королева Мария, жена Яна Казимира, сватала за него свою племянницу.

Послы выказывали восхищение даровитостью царевича, но полномочий говорить о наследнике Яну Казимиру у них не было. Ордин-Нащокин понимал это и всё же на последнем отпускном приёме у царя снова обратился к великим послам с зажигательной речью. Назвал Алексея Алексеевича бесценным сокровищем, дражайшей светлостью и просил возвестить королевскому величеству следующее:

— Если, по смерти королевской, государство ваше будет просить себе в короли которого-нибудь из царевичей, то великий государь Божией воле противен не будет.

Послы, получившие очень хорошее «жалованье» от царя, обещали «выхвалять и прославлять Алексея Алексеевича сколько в них духа хватит».

Послам выдали сто пятьдесят тысяч рублей для выплаты шляхте — миллион без четверти злотых, — обещали выставить против татар и Дорошенко пять тысяч конницы, двадцать тысяч пехоты да сверх того нанести отвлекающий удар калмыцкой ордой и донскими казаками по Крыму. О возвращении Киева речь не заводили. Киев нужен царскому войску для борьбы с врагами короля, к тому же и срок договора не кончился.

Отпустив послов, Алексей Михайлович обнял сына.

— Не стану Бога гневить: счастлив я на царстве. Но Иисусе Христе Сыне Божий, да будет слава царствия Алексея Алексеевича вдвое! Да поклонятся ему все славянские племена и многие-многие иные.

Ордин-Нащокину сказал коротко:

— Утешил! Ты для меня, Афанасий Лаврентьевич, Божий дар.

На пророка Аввакума, 2 декабря, домчал Фёдор Акишев страстотерпцев Аввакума, Никифора, Лазаря да Епифания до Усть-Цильмы, большого села на Печоре.