Челобитных Лазарь составлял сразу две, царю и патриарху, но он почитал своё писание столь секретным, что отказался дать на просмотр Акишеву и Неелову, требуя вручить челобитные только Алексею Михайловичу, только святейшему Иоасафу.

Аввакум тоже написал челобитную, но тайны из послания не делал. Сообщал, что молится, как обещал, о здравии царя, царицы и царского семейства, благословлял, испрашивал прощения за свои грехи.

«Брат наш, синбирской протопоп Никифор, сего суетнаго света отьиде, — сообщал он далее, — посемта же чаша и меня ждёт».

Просил в конце челобитной прибавить муки, за своё семейство тоже словечко замолвил: «Изволь, самодержавие, с Москвы отпустить двух сынов моих к матери их на Мезень, да тут, живучи вместе, за ваше спасение Бога молят; и не умори их с голоду, Господа ради. А обо мне, якож Богу и тебе годе [55] : достоин я, окаянный, грехов ради своих, темницы пустозерской. Умилися, святая душа, о жене моей и о детех».

На морозе, на яром солнце золото дышит как живое. Царское Богоявленское шествие крестным ходом на Москву-реку, на иордань [56] , несло над собою дивное сияние. Кристаллики инея в густом воздухе, перенимая пламень драгоценных каменьев, зажигались пронзительными искрами. Сверкающие столбы поднимались до солнца. И то была уж такая чудесная красота, какой восточные патриархи не видывали, даже кир Макарий, уже бывавший на московской иордани. Уж так сошлось — солнце, мороз, иней, дышащая земля, ничем не замутненный алмаз воздуха — и великолепное шествие: три патриарха, сонм архиереев, царь с наследником, синклит, белое и чёрное духовенство, купечество, народ.

Купечеству и простолюдинам не позволялось носить чрезмерно богатые одежды, дабы не разорялись, щеголяя друг перед другом. Но в такой день купцы не пожалели мошны на штрафы, сверкали золотом, каменьями, великолепием мехов, драгоценностью тканей на крытых шубах. Не только не уступали, но превосходили безумием богатства и чиновную рать, и самих бояр, смирясь лишь пред ризами патриархов, царя и наследника.

Над заранее приготовленной прорубью патриархи служили молебен, святили воду. Смельчаки, раздевшись до исподнего, погружались в освящённую иордань. Их скорёхонько доставали из студёной купели, отирали, одевали, поили водкой, горячим взваром.

Народ веселился, глядя на власти, на патриарха, на царя нынешнего и на будущего.

Царевич Алексей чувствовал нескромные взоры и смотрел в небо. Его душа была настроена увидеть голубя. Того, что узрел Иоанн Креститель над Иисусом Христом. Но в небе даже птиц не было, уж такой морозище — воробьи попрятались.

С иордани крестный ход направился в Успенский собор. Началась долгая крещенская служба и опять водосвятие. Царевич вслед за отцом пил драгоценную агиасму [57] , имеющую в себе силу и тайну Иисуса Христа, целовал иконы.

Уже в палатах, прощаясь, Алексей Михайлович назначил назавтра поход в Коломенское. Это была большая радость для царевичей и царевен.

Одно смутило Алексея. Он хотел видеть, как всколыхнётся в полночь вода в чаше, освящённая Господом. Значит, надо не ложиться до полуночи, а после тоже грех заснуть. В богоявленскую ночь перед утреней разверзаются небеса. Если помолиться Господу, открытому для всех молитв, то просимое тотчас исполнится.

Попросить Господа было о чём. О Никоне, о протопопе Аввакуме, о всех изгнанных и казнимых.

Дабы побороть сон, Алексей Алексеевич позвал бахаря, ходившего в Палестину. Спросил:

— Ты ведь погружался в Иордан-реку?

— Погружался, государь мой! Ещё как погружался.

— В самом Вифаваре, где крестил Иоанн Предтеча?

— В самом Вифаваре. Там и до горы рукой подать, я и на гору ходил, на Фаворскую.

— Скажи, — царевич потупил глаза, — а голубя... Голубя над водами ты... видел?

— Там больше горлицы живут. Складная птица. Статная.

— Нет, я... о голубе...

— Нет, государь мой! Где же нам, грешникам, такого удостоиться? Нет, государь!.. Может, Он и был там, да невидимо... Для нас, для сирых, для жадных... Чтоб голубя Того видеть, надо Бога любить, а мы себя любим.

Алексей Алексеевич поднял глаза к иконам.

— Неужели среди нынешних людей... Неужели никого нет, ни одного, кто любит Иисуса Христа больше себя?

— Этого мы не ведаем. Мы люди тёмные. Чего, например, с меня взять? Я из мордовских сел. У нас по сю пору на Крещенье день и ночь на лошадях катаются.