— Пошли к обедне, Авдотьюшка, — сказал воевода, оглядывая супругу тоскующими глазами.

— Что приключилось-то? — спросила Авдотья Ивановна.

— Слава Богу, пока всё спокойно. Золото сними с себя, а вот шубу надень самую богатую... В церкви не оглядывайся по сторонам. Будь, милая ты моя, истинной воеводшей.

Авдотья Ивановна перекрестилась на икону Иоанна Предтечи, сняла дорогие серьги, сняла ожерелья. Из колец оставила обручальное, шубу надела кунью.

Обедня шла своим чередом, когда прибежал к воеводе денщик Никита, шепнул:

— Гетман полковника Ягана к себе позвал, велел всем русским выходить из города.

— Где полковник?

— В воеводской, тебя ждёт.

Под смешки и ядовитые окрики казачек уходила воеводша из церкви.

— Слёз смотри не показывай! — шепнул Юрий Григорьевич.

Авдотья Ивановна удержала в себе бабью росу, а дома было уже не до слёз. Слуги собирали пожитки.

Полковник Яган Гульц заряжал пистолеты.

— Через час мы должны покинуть Гадяч, гетман приказал передать тебе: «Если вы, русские, из города не пойдёте, казаки побьют вас всех».

— А если пойдём, так не побьют, что ли?! — закричал Юрий Григорьевич.

— Гетман на иконы крестился. Говорил: от казаков задоров не будет, только выходите вон из Гадяча скоро и смирно.

— Что ж, собирайтесь, пойду погляжу гетману в честные его глаза.

На дворе Брюховецкого Огарёв застал толпу казаков. Сказал джурам, чтоб позвали гетмана. Казаки, бывавшие с Огарёвым не в одном ратном деле, отводили глаза. Скоро Огарёв остался на широком гетманском дворе с одним Никитой.

Наконец Брюховецкий показался. Постоял на крыльце. Спустился на одну ступеньку, на другую...

— Вон пошёл из Гадяча! — закричал, наливаясь досадой.

— Такова твоя служба великому государю? — спросил Огарёв тоже криком.

— Ко мне пришли из Сечи кошевой атаман да полковник Соха. Нелюбо, говорят, нам, что москали в украинских городах засели. Только и слышим: налоги плати. Много обид у казаков на русских.

— Хлеб-то чей едите? — спросил Огарёв.

— Довольно гутарить! Уходи, воевода, пока цел. Вот тебе мой сказ и указ.

Огарёв понимал — ничего уже не переменить, но не утерпел:

— Променял ты, Иван Мартынович, славу и жизнь — на позор и смерть.

Выступили обозом, держа оружие в санях.

Городские ворота были открыты. Полусотня немецких солдат полковника Ягана Гульца прошла беспрепятственно, а перед стрельцами ворота захлопнулись.

— Гетман икону целовал, клялся выпустить нас без крови! — закричал Огарёв.

— То его думка! У нас другая! — засмеялся громадный казак Иван Бугай и ткнул в Огарёва копьём.

Воевода от тычка увернулся, копьё вырвал, но казаки уже бежали со всех сторон. Из саней пальнули по казакам.

Схватка была жаркой, но короткой. Волки перед овцами широки, а брехнёт собака — хвост поджали.

Отхлынули.

Стрельцы отворили ворота, пошли, погоняя лошадей, Московской дорогой. Соединились с отрядом Гульца.

Недалеко ушли, дорогу преградила казачья засада, из города прискакали запорожцы полковника Сохи, а с ним вся гетманская дворня. Иван Мартынович решил как можно дольше таить измену. Да и поживиться казакам было невтерпёж.

Сотня стрельцов, полсотни солдат не устояли против тысячи казаков, пьяных от горилки и крови.

Человек тридцать всё же пробились, ушли в степь. Да только немногие из них добрались до России. Сотнику Андрюшке Чуприянову повезло.

Все начальные люди, вся приказная братия, бывшие при гетманской канцелярии, жёны, девки попали в плен. Огарёв получил по голове саблей. Добивать не стали, отнесли к протопопу. А вот над супругой его, над красавицей Авдотьей Ивановной, надругались всем городом. Сорвали шаль, убрус, водили простоволосую по городу, за косы драли... Какая-то Хивря позарилась на ферязь, содрала, как кору с липы. Старичок-казачок, безобразничая, ножом платье с исподней рубахой от ворота до пят расшил. Погнали страстотерпицу растелешённой на площадь, старым и малым на поглядки. Тут Иван Бугай, ради посмеху, подбежал к воеводше и давай ей груди лапами снизу подшлёпывать.

— Ух! — орал. — Ух! Горячи! С собой хочу взять.

Достал нож и отрезал грудь. С ладони на ладонь перекинул, собак свистнул да и кинул им. И ведь многим смешно было.

Унесли Авдотью Ивановну в богадельню.

Кто оплакал бедную? Кто отомстил за поругание, за кровь?

То была плата за мир, добытый Ордин-Нащокиным для России, Польши, Украины. Плата за мечту соединить славян в славянстве, в Христе, в разуме, в любви.

Взбесился дьявол. Перед Прощёным днём взбесился. Какое может быть прощение Содома и Гоморры, где женскими грудями собак кормят... Мало кто ужаснулся в Гадяче содеянным на масленицу. Загоревали в апреле, когда царские воеводы побили казаков под Почепом да под Новгородом-Северским, разорили сёла вдоль дороги на Трубчевск вёрст на двадцать, на тридцать... После чумового пира похмелье чумовое.