— Вот оно — спасение наше! — сказал Аввакум, отирая пот с лица. — Филипп-бешенный — украшение палат наших.

Иван с Прокопием продели кольцо цепи в крюк, крюк вколотили в стену.

— Меня тебе мало? — спросил Фёдор-юродивый главу семейства.

— Будь рад товарищу, — сказал Аввакум. — Принеси соломки, да гляди не кривляйся. Подумает, что дразнишься, да и съест тебя.

— Батька, коли бедный Филипп без разума, зачем же ты его привёл? — огорчилась Марковна.

— Чтоб мы с тобою не забывали о страждущих... Бог даст силы, выгоню из Филиппа беса.

— Ты бы поел, батька. Мы тебя не дождались. Уж вечерня скоро.

— Налей нам щец с Филиппом.

— В одну чашку?

— В одну... — сел на пол перед вздремнувшим несчастным.

Во цвете лет человек. Волосы — лён, но уж грязные не приведи Господи. Сплелись с бородою. Вши ходят, как муравьи в муравейнике, из-под ворота, по волосам, по бровям. Брови у переносицы как сломаны, вверх растут косицами. И на каждой волосиночке по вше. Губы в корках, треснувшие, кровоточащие.

— Батька, ты хоть отстранись! — попросила Марковна. — На тебя ведь переползут.

— Вот и почешемся в согласии, — сказал Аввакум, довольно улыбаясь пробудившемуся Филиппу. — Сейчас поесть нам принесут, а покуда прочитай Исусову молитву.

Филипп беззлобно рыкнул, но глаза отвёл, голову опустил.

— Не знаешь, что ли?

Филипп мотнул головой.

— Не знаешь? Тогда, брат, потрудись, поучи. Дело не трудное. Повторяй за мной. Молитва и осядет в голове. Ну, с Богом, милый! «Отче наш, иже еси на небесех...»

Филипп, глядя Аввакуму в лицо, приблизил львиную свою голову и клацнул белыми сильными зубами перед самым носом протопопа.

— Батюшка! — вскричала Фетинья.

Аввакум отшатнулся, встал, взглядом подозвал Ивана.

— Дай ремень.

Жиганул Филиппа по спине.

— А ну, повторяй за мною... «Отче наш, иже еси на небесех...»

Филипп запрокинул голову, завыл, как волк. Ремень обрушился на его плечи с такой силой, что бешеного пригнуло к полу.

— Повторяй! «Отче наш!» — гремел Аввакум и бил, хлестал, слушая в ответ собачий лай, козье блеянье, кошачьи вопли.

Анастасия Марковна встала между протопопом и Филиппом.

— Ты привёл его, чтобы до смерти забить?

Аввакум отбросил ремень, треснул жену рукою в плечо, благо успела лицо заслонить.

— Ножницы подай! — С ножницами кинулся к Филиппу, обстриг в мгновение голову и бороду. — Фёдор, тащи котёл с водой! Обмой, сними с него платье. Пусть бабы в печи прокалят. В моё обряди.

Так и не поел, отправился слушать вечерню. С крыльца сошёл — царская карета едет. Алексей Михайлович Аввакума усмотрел, остановил лошадей. Не Поленился на землю сойти из кареты.

— Благослови, батюшка протопоп.

Как же не благословить склонённую царскую голову? Благословил.

— К вечерне идёшь?

— К вечерне, великий государь.

— Надо тебе место подыскать. Помолись обо мне, грешном. Помолись о царице, о царятах моих, а пуще об Алексее Алексеиче. Похварывает. Девицы мои уж такие резвые, щёки как яблоки, а царевичи — что старший, что младший — болезные.

— Помолюсь, великий государь. Бог милостив.

Царь сел в карету, поехал, а к Аввакуму Богдан Матвеевич Хитрово прыг из возка.

— Благослови, протопоп. Помолись обо мне, грешном.

За Хитрово следом князь Иван Петрович Пронский, главный воспитатель царевича Алексея.

— Благослови, батюшка!

За Пронским князь Иван Алексеевич Воротынский.

— Благослови, Аввакум Петрович! Домой тебя к себе жду. Завтра же и приходи, хоть к заутрене. Помолимся.

Диво дивное! Вчера ты никто, в избушке доброго человека теснишься, а ныне к тебе толпой идут именитейшие люди. Куда денешься — царская любовь!

Ответил Аввакум князю Воротынскому с достоинством:

— На заутреню не поспею, в иное место зван. На обедню к тебе приду.

— Тогда уж приходи на обед.

— Благодарствую.

Никто никуда протопопа не звал, да пусть невольно возносятся. Перед Богом все равны.

В Успенском соборе хотел вечерню стоять, да передумал. Отправился в дом к Федосье Прокопьевне, к боярыне Морозовой.