Шрифт:
Служба в соборе продолжалась, но была она, как эхо, ибо все — служащие, молящиеся, бывшие и пришедшие — думали об одном: что же теперь будет?
Один Никон был спокоен, и видели его спокойствие. Стоял перед иконами Феофана Грека, смотрел на белые сияющие одежды Господа Вседержителя, на золотую руку Его, благословляющую, стоял и ждал.
22
Алексей Михайлович убирал догорающие свечи, ставил новые. 18 декабря — день сильных и страстных: мученика Севастьяна, обличителя язычества, патриарха иерусалимского Модеста, восстановившего разрушенный персами и иудеями храм Гроба Господня, преподобного Севастьяна Пошехонского, молившегося в русском городе Романове, святой Софии Чудотворицы.
Тихо было на душе Алексея Михайловича. Близился праздник Рождества, душа, трудясь, приготовлялась к радости.
Служил заутреню Лукьян Кириллович, голос у него был басовитый, громовитый. Алексей Михайлович любил с ним петь.
Пламя только что зажжённой свечи от нежданного потока воздуха припало, погасло.
Царь недовольно повернулся и увидел Иону и Иова.
— Великий государь, Никон пришёл, — шепотком сказал митрополит.
— Никон? — не понял Алексей Михайлович.
— В соборную церковь пришёл, на патриаршем месте стоит.
— Никон?! — прошептал Алексей Михайлович.
— Послал нас к тебе, объявить о своём приходе.
— Боже ты мой! — Свеча выпала из рук. — Лукьян Кириллович, ты слышишь?
— Слышу, великий государь, — Никон пришёл.
— Бегите, собирайте... Сюда собирайте, в Евдокию, архиереев, бояр... Кто есть близко. — Алексей Михайлович нагнулся поднять свечу, но ничего не видел, пощупал рукою, не нашёл, забыл, чего искал. — Да бегите же вы!
Пошёл, сел на лавку у стены.
— Гляди-ко! Гляди-ко! — говорили возницы Никонова санного поезда, указывая на царский дворец.
По окнам, с крыльца вниз-вверх метались огни. Великий переполох приключился в царёвом гнезде.
С факелами мчались куда-то всадники. Через малое время катили ко дворцу кареты, санки. Все, кто подъезжал, не шествовали, но бежали.
В домашнюю церковь Святой Евдокии сошлись из духовенства: митрополит крутицкий Павел, митрополит газский Паисий Лигарид, сербский Фёдор, ростовский Иона, духовник государя Лукьян Кириллович, из бояр князь Никита Иванович Одоевский, Пётр Михайлович Салтыков, князья Юрий Алексеевич да Дмитрий Алексеевич Долгорукие, окольничий Родион Матвеевич Стрешнев, Фёдор Михайлович Ртищев, Богдан Матвеевич Хитрово, думные дьяки, комнатные люди разных чинов, и среда них Артамон Сергеевич Матвеев.
Все стояли, Алексей же Михайлович сидел.
— Никон пришёл, — сказал он спешному совету, — в Успенском, на патриаршем месте стоит. Народ к нему под благословение кинулся.
— Как?! — изумился митрополит Павел. — Как он проник?
— Не знаю, — сказал царь. — Да ведь патриарх! Кто его смеет не пускать? Делать-то теперь что?
— Ах ты Боже мой! — ахал Павел. — Ах ты Боже мой!
— Его до света нужно выпроводить из Москвы, — сказал Паисий Лигарид. — На том происшествие и закончится.
Все посмотрели на царя.
— Пойдите спросите, зачем святейший пришёл... к нам! — вдруг рассердясь, закричал Алексей Михайлович.
— Кому идти-то? — спросил Одоевский.
— Ты уж сам сходи, Никита Иванович.
— Дозволь и мне послужить тебе, — поклонился Юрий Алексеевич Долгорукий.
— Спасибо тебе, князь... Полным чином ступайте, Родион Матвеевич пусть идёт да дьяк Алмаз Иванов. Скажите ему: пусть возвращается к себе, пусть идёт в монастырь.
Когда Никон увидел перед собой присланных царём, понял: судьба решена. Улыбнулся, перекрестил пришедших, не благословляя, но как бы от них открещиваясь.
С вопросом к патриарху обратился Стрешнев:
— Ты оставил патриарший престол самовольством и присылал сказать царю, что в патриархах тебе не быть. Ты съехал жить в Воскресенский монастырь, и о том великий государь написал вселенским патриархам. Скажи, для чего ты приехал в Москву, пришёл в соборную церковь, стал на патриаршье место без ведома великого государя, без благословения всего святейшего собора? Ступай в свой монастырь.
Никон перекрестился на икону Вседержителя.
— Я сошёл с престола никем не гоним, ныне же пришёл на мой престол никем не званный. А для чего? Да чтобы великий государь кровь утолил и мир учинил. Не бегаю я, грешный, от суда вселенских патриархов. Воротило меня на престол явление чудное и страшное... Я не чаял видеть лицо великого государя, письмо вот написал о видении. Передайте письмо своему господину.
— Без ведома великого государя, — сказал Одоевский, — ты сам знаешь, письма твоего взять не можем.
— Так известите его царское величество о письме, о страхе моём!
— Известим, — согласился Одоевский.
Посланники царя удалились.
Разлилась тишина под высокими сводами великого храма. Тишина пуще грома громадная, пуще грома потрясает душу.
У Алексея Михайловича живец в коленке сидел, нога тряслась мелкой мерзкой трясуницей.
— Письмо, Никита Иванович, возьми. Только пусть тотчас садится в сани, едет не мешкая. До свету чтоб его в Москве не было.