Шрифт:
Никон не нашёлся, что сказать. Сукин и Брехов растерянность святейшего приняли как победу, поскакали в Москву со спешным докладом: испугался!
18
Перед праздником Введения Алексей Михайлович любил почитать «Беседу святого Григория Паламы» {31} . Царица Мария Ильинична слушала мужа любовно, положа руки на живот, на новое беремя своё.
Читал Алексей Михайлович негромко, наслаждаясь словом, святостью слова:
31
Перед праздником Введения Алексей Михайлович любил почитать «Беседу святого Григория Паламы». — Введение во храм Пресвятой Богородицы — один из двунадесятых праздников, совершается 21 ноября. Григорий Паламй (1296—1359), византийский богослов, митрополит солунский. Особенно известен его спор с Варлаамом Калабрийским о Фаворском свете. Он развил идеи о различии сущности Бога (запредельной и недоступной) и его энергий (самовыявлений), пронизывающих мир и сообщаемых человеку. За свою верность к утверждению православного учения был рукоположен в архиепископа. Был причислен к лику святых, ибо ещё при жизни сподобился откровений и имел дар исцеления.
— «Если древо от плода своего познаётся, и древо доброе плоды добры творит, то Матери Самой Благости и Родительнице Вечной Красоты как не быть несравненно превосходнее, чем всякое благо, находящееся в мире естественном и сверхъестественном?»
Речь лилась, баюкала. Мария Ильинична, ласково вздрёмывая, улыбалась виновато да и совсем заснула, а пробудясь, увидела Алексея Михайловича, стоящего над книгой, перстом указующего в поразившую его строку.
— Ты послушай, голубушка! Ты послушай!
— Слушаю, Алексей Михайлович.
— Здесь тайна бытия человеческого. Здесь она сокрыта, и не во тьме — в неизречённом свету. «Сиф рождён был Евой, как она сама говорила, вместо Авеля, которого по зависти убил Каин, а Сын Девы, Христос, родился для нас вместо Адама...» Чуешь, Мария Ильинична? Христос вместо Адама, «которого из зависти умертвил виновник и покровитель зла». Ты чуешь? «Но Сиф не воскресил Авеля, ибо он служил лишь прообразом воскресения, а Господь наш Иисус Христос воскресил Адама, поскольку Он для земнородных есть Жизнь и Воскресение».
Алексей Михайлович подошёл к иконостасу, целовал образа, плакал, чувствуя, что сердце в нём открылось, как дверь, и жаждет творить доброе.
Приснился ему в ту ночь Никон. Сидели они друг перед дружкою в блаженстве, любовь была между ними, как встарь. «Господи, друг мой собинный, — говорил Алексей Михайлович и не мог наглядеться на лицо Никона. — Как же мы столько прожили вдали друг от друга? Без сладкой беседы, надрывая сердца глупой обидой. Истосковался я по тебе*. Святейший Никон, согласно прикрывая глаза, взял серебряную чарочку, зачерпнул из братины и подал. И Алексей Михайлович пил из чарочки, а Никон осушил до дна всю братину. «Ты же пьян будешь!» — испугался за друга царь, а Никон, умалясь в росте, показывал ему за спину. Алексей Михайлович оглянулся, а за спиною, во тьме, мужик. «Кто ты?» — крикнул царь и узнал: Аввакум!
Аввакум молча тащил огромный крест, поставил, а крест выше потолка, толкнул его, чтобы раздавить их...
— Проснись, проснись! Кричишь! — разбудила Алексея Михайловича Мария Ильинична.
Праздник Введения Богородицы во храм — это праздник детской любви к Господу. Праздник чистоты, высоты, безупречного чувства. На утрене со слезами на глазах пел Алексей Михайлович славу Богородице: «Величаем Тя, Пресвятая Дево, Богоизбранная Отроковице, и чтим еже в храм Господень вхождение Твоё».
В благостное сие мгновение подскакал к государю юродивый Киприан, подал челобитную, щебеча птицей:
— Чвирик-чвирик! От батюшки Аввакума, от протопопа, тобою гонимого. Чвирик-чвирик!
Грамоту царь принял, но уже не молился, не пел. Смутилась, опечалилась душа, уста запечатала.
Челобитие оказалось коротким, без Аввакумова ожесточения, без поучений.
«Помилуй мя, равноапостольный государь-царь, робятишек ради моих умилосердися ко мне! — писал Аввакум. — С великою нуждею доволокся до Колмогор, а в Пустозерский острог до Христова Рождества невозможно стало ехать, потому что путь нужной (мучительный. — В.Б.), на оленях ездят. И смущаюся, грешник, чтоб робятишка на пути не примерли с нужи... Пожалуй меня, богомольца своего, хотя зде, на Колмогорах, изволь мне быть или как твоя государева воля, потому что безответен пред царским твоим величеством. Свет-государь, православный царь! Умилися к странству моему, помилуй изнемогшаго в напастех и всячески уже сокрушена: болезнь бо чад моих на всяк час слёз душу мою исполняет. А в даурской стране у меня два сына от нужи умерли. Царь-государь, смилуйся».
Алексей Михайлович перекрестился.
— Небось уж отвезли тебя, протопоп, до самого Пустозерска. Раньше надо было о детишках горевать.
Подошёл к иконе «Умиление», перекрестился страстно и горько.
— Богородица! Всех бы вернул и никого бы не отсылал прочь, но ведь не думают о царстве, не печалуются о своём царе! Попусти им, как волки, стаей кинутся. Прости меня в светлый день! Помилуй! Пошли всем гонимым благословение Своё. Пусть им будет тепло да сытно. Пусть славят Тебя, позабыв обиды свои. О Пречистая, да убудет в мире хитрой хитрости!
19
Хитрой хитрости не убывало.
Боярин Зюзин, ища дорогу к царскому сердцу, избрал себе в помощники Афанасия Лаврентьевича Ордин-Нащокина. Знаться с Зюзиным царь запретил Афанасию Лаврентьевичу ещё два года тому назад, но слуга, докладывая о просителе, обронил:
— Плачет боярин. На улице мороз, слёзы на щеках да на бороде горошинами замерзают.
— Принесло чёртову попрошайку, — рассердился Афанасий Лаврентьевич, да о сыне-беглеце вспомнил, о Воине, умерил гордыню. — Позови Никиту Алексеевича. Небось денег на поташное дело будет просить.