Потом зашли "на чай" гидрогеологи... Потом...

– Олежка, повесь ещё что-нибудь на дверь, - попросила Екатерина Львовна.

– Что?!

– Расстрел на месте, - подсказал Владимир Иваныч.

– Не, дядь Володя, дважды эта хохма не пройдёт.

– А давайте швыряться!
– Люда ухватила с полки булыжник керна, весом килограмма на два.

Дверь, как по заказу, скрипнула и Люда со зверской ухмылкой уже начала отводить руку для броска, но тут проём загородила широкая фигура в строгом пиджаке:

– ПРИВЕТ ГВАРДИИ!
– раздалось громогласное и Люда с сожалением вернула керн на полку - безвременная гибель завхоза в её планы не входила.

"Вот видишь!" - показала глазами Екатерина Львовна, когда важный "керОвник" ушёл, и Люда поняла, что это безнадёжно. Теперь ей сочувствовали все, даже Юлька. Какими глазами она сама посматривала на Юльку, лучше не говорить.

А ещё через час Люда вскочила и молча вылетела за дверь.

В Костину каморку она ворвалась злющая-презлющая. Тот секунду разглядывал её облагороженный "фас", и вдруг, загородившись локтём, взревел поповским басом:

– Изыди сатана! Не вводи во искушение девой златокудрой, ибо женат еси!

– Укушу, - пообещала Люда и влезла с ногами на диван.

– Низззя!

– Мне можно, у меня "дАвлэння".

Костик снова, уже внимательней оглядел её мрачную нахохлившуюся фигуру.

– Давлэння - это серьёзно. И за что тебя так жестоко?

– За что, за что... Доброе дело сделала! Нечаянно...

– Ну-у, это нормально, - успокоился он и повернулся к монитору.

Минут пять каждый молчал о своём. Потом Люда без всякого предисловия продекламировала задумчиво и вдохновенно:

"Снег прилёг и неслышно дышит,

Словно белый пушистый кот.

В такт синицам чуть свищут лыжи

И деревья стоят вразлёт.

Хорошо зимою в лесу!

Здесь меня не ругают, не бесят...

Леший, друг, покажи мне сук,

На котором меня повесят..."

– Суицидная лирика?
– хмыкнул Костя, не отрываясь от монитора - Уважаю. А снег причём?

– Аллегория, - буркнула Люда.

– Кстати, а знаешь, откуда это слово - "аллегория"?

– Ой та звдкля нам знати!
– начала закипать Люда, - Та я ж така стара - дурна! Та я ж така зацофана [прим.
– "отсталая"]! Та де ж бим-то я знала!..

Но Костя перебил:

– Вот и не знаешь. Между прочим, появилось оно благодаря нашим запорожским казакам.

Неожиданно! Люда зависла и прислушалась.

– Так вот, когда казаки наведывались в Рим, - тоном экскурсовода продолжил Костя, - то местные им всегда хвастались, что Рим стоит на горах. Казаки смотрели на эти горы и только в усы хмыкали: "Але гори!". С тех пор в латыни появилось выражение "аллегория", как что-то, не соответствующее своему названию.

– Шо правда, казаки?

– Конечно, а что удивительного? "БистрО" же назвали, почему "аллегорию" не могли?

– Ну да... ну да...
– подозрительно задумчиво пробормотала Люда. Она потянулась зубками за собственной нижней губой, "надкусила", очнулась и на секунду её "рыжая" мордашка стала как нельзя более лисьей.

– А я, вот, другое знаю, - сообщила она.
– Когда грозные легионы могучего Рима шагали по дорогам Северной Европы, то солдатам приходилось постоянно распинывать стада местных гусей. Гуси шипели, кусались, но дорогу не уступали. Легионеры раздавали пендели налево и направо и очень ругались... С тех пор это место называют "Копенгаген".

– Да-а-а...
– посочувствовал римлянам Костя.
– Думаю, после завоевания этих мест, они воздвигли, как водится, крепость. И в честь изгнания варваров назвали "Копендупен", по-местному - "Амстердам". Но с уходом Рима, латинское название не сохранилось...

– Н-не сохранилось, - понимающе поджала губки Люда.

– Чаю будешь?

– Будешь...

Пока Костя с грацией ленивца священнодействовал с чайниками, личико Люды опять передернула лисья ухмылка.

– А вот ещё в Испании было дело...

– Да-да?
– Костик откинулся в кресле и приготовился со вниманием слушать.

– Когда мавры завоевали весь полуостров, на севере осталось только маленькое королевство. Правила им королева, поэтому со всей Европы съезжались рыцари, горя желанием якобы защитить бедную женщину от посягательств нечестивых магометан. Но она была женщиной ещё и умной, поэтому всем отказывала. Мужское самолюбие не в силах было снести такого пренебрежения...

– Оскорблённая рыцарская честь!
– вставил свои "пять копеек" Костя.