— Что? — удивленно вскинул на него взгляд Первый Трибун. — Отменить? Почему?

— Я вас прошу. Этого недостаточно?

— Простите, месье Антуан, — произнес Грант напряженно. — Надеюсь, вы понимаете, что такая просьба звучит… странно? Вы — вы! — просите помиловать Отступника?

— Не помиловать. Я прошу сохранить ему жизнь. Вы знаете, что традицией это допускается.

— Традиции я знаю, — кивнул Грант. — Но вчера вы наше решение оспаривать не стали. С чего такая перемена мнения сейчас?

— Позвольте мне об этом умолчать, — произнес Верховный. — Причины есть, и достаточно основательные.

Грант кивнул еще раз и вернулся к остальным судьям. О чем они говорили, Лафонтен не слышал.

Стражи привели и поставили перед стеной Камилла Розье. Он за прошедшую ночь, видимо, успел окончательно смириться со своей участью. Теперь он молчал, глядел в землю и стискивал руки так, что белели костяшки пальцев. Услышав щелчок затвора, вздрогнул, но глаз не поднял.

Судьи закончили совещание, до чего-то, видимо, договорившись. Грант тихо подошел к Розье:

— Камилл.

Тот снова вздрогнул.

— Да?

— Ты и сейчас не хочешь ничего добавить к сказанному раньше?

— Только то, что, будь во главе заговора я, многое было бы иначе.

Грант вернулся к остальным судьям и произнес четко-официальным тоном:

— Камилл Розье, в связи с новыми обстоятельствами вердикт по Вашему делу будет пересмотрен. — Он кивнул охране: — Уведите.

— Что? — недоверчиво вскинулся Розье. — Ты все-таки решил?..

— Нет, — ответил Грант негромко. — Я остался при своем мнении. За тебя просил человек, которому я не могу отказать.

Стражи взяли Розье под руки и увлекли к выходу со двора. У дверей он обернулся, бросив на стоявшего поодаль Лафонтена взгляд, в котором неприкрыто читалось:

«Это ничего не меняет».

Лафонтен покинул двор последним. Медленно поднялся по лестнице, свернул в небольшой холл на площадке второго этажа… И услышал голос Гранта:

— Месье Антуан.

Он остановился. Грант подошел ближе.

— Что ж, мы сейчас одни, лишних ушей и глаз нет. Теперь вы объясните мне столь странную перемену в вашем мнении? Что изменилось за ночь?

Лафонтен повернулся. Что сказать? Что не хотел участвовать в убийстве сына, будучи по сути убийцей отца? Но Розье не сын Валера, неважно, что он сам об этом думает.

— Что за обещание вы взяли с Розье, Деннис? — спросил он.

По мелькнувшей во взгляде Первого Трибуна растерянности он понял, что не промахнулся.

— Не это ли обещание мешало Розье внятно защищаться на суде? Вы представляете, что значит принять такое обещание от человека, которого осуждаешь на смерть?!

Грант остерегающе вскинул руку. Помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал тихо и отчетливо:

— Я не брал с него никаких обещаний. Это была его идея — отказом от защиты убедить меня, что он сожалеет о своей ошибке. Но откуда вы знаете?.. Ах да… конечно. Вчерашний разговор… Кто-то в моем окружении работает не на меня?

— Только на вас, Деннис. Готовность служить и защищать не исчерпывается бездумным выполнением любого приказа.

— Что вы хотите этим сказать?

— А что вы разумели по словами «Даже если не получится»?

— Месье Антуан!

— Деннис, ваша личная жизнь меня не касается, но сейчас не тот случай. И человек, которому случайно попала в руки запись вашего разговора, рассудил так же. Вы же готовы погубить себя ради вздорного мальчишки! Вернее, если на то пошло, погубить себя вместе с ним за его грехи. А вы этих грехов и не знаете толком… Что с вами, Деннис! Какая страсть вас так ослепила?!

— Мои страсти касаются только меня, — сквозь зубы произнес Грант. — Вашу просьбу я, выполню, хотя и не понимаю… Стоп!

Глаза Гранта опасно сузились:

— Ваш разговор с Розье накануне суда. Вы сказали «Ничего интересного», но не сказали «Ничего». Так что дело не только во мне. Есть еще что-то, что касается Розье и вас… Что это? Старые личные счеты? Фамильные распри? Или наоборот, долги? Так кто из нас ослеплен собственными страстями?

Лафонтен покачал головой:

— Простите меня, Деннис.

Грант сжал губы. Помолчал, глядя в сторону. Потом снова поднял взгляд:

— Вы тоже простите меня, месье Антуан. И позвольте мне остаться при своем мнении. Вам не стоило во все это вмешиваться. Больше таких просьб я не приму. Еще раз прошу прощения.

Он коротко поклонился и скрылся за дверью, ведущей на лестничную клетку. Лафонтен проводил его взглядом и ответил, обращаясь к пустому холлу:

— А больше и не нужно.

Впервые за много лет последнее слово в споре осталось не за ним. И, вопреки собственным ожиданиям, он не ощущал это как потерю.