Через несколько часов господин Варнер вернулся домой. Свитера при нем не было.

На сцене пятьдесят одетых в черное мужчин и женщин нежными, ласковыми движениями оглаживают свои инструменты, свое второе, лучшее «я». Любовное прикосновение сообщает инструменту жизнь, и вот уже особый, только ему присущий голос вливается в стройную мелодию оркестра, она вьется капризной бабочкой по залу, порхает под самым потолком или окутывает зал легчайшим из снов. Мелодия эта мощным хором возносится высоко вверх, с каждым новым витком вплетая жалобные вздохи контрабасов, огненные пассажи скрипок, заливистое эхо рожка, трели труб и кларнетов. Выше! Еще выше! И вдруг в одно мгновение стремительный каскад низвергается с головокружительной высоты, увлекая за собой все многоголосье звуков. Непослушные, они ускользают, испуганными птицами разлетаясь по залу, забиваются в стенные ниши, прячутся в складках портьер. Только их отголоски еще пружинят в воздухе ударом хлыста. Но все эти своенравные звуки послушны дирижеру. В руке у него и царский жезл, и волшебная палочка. И все это время множество людей в зале, с математической точностью расчерченном рядами, погружены в задумчивое молчание и одинаково недвижимы, льется ли со сцены напев сладчайшей нежности или гимн сокрушительной страсти. И под эти звуки в заоблачные выси уносится душа, под эти звуки тот, кто прежде не задумывался о душе, прислушивается к себе, пытаясь отыскать ее.

Таким представляется мне концерт в консерваторском зале.

Но есть люди, обладающие совершенно особым, даже уникальным слухом. Им доступны звуковые волны почти невоспринимаемой частоты. Это те волны, какие порождает бурное переживание в глубине нашего естества, в тайниках души человеческой. Волны духа, окружающие незримой аурой каждого из нас. Тому, кто способен уловить их, видится во время концерта вздымающийся над залом исполинский столб звуков, отодвигающий крышу здания, уносящийся в самое небо. Столб, в котором все звуки мира сошлись в ожесточенном споре, в грандиозной какофонии. Каким неожиданным диссонансом пронзает эту оглушительную сумятицу тихий напев двух родственных, стремящихся навстречу друг другу душ. И тот, кому доступна эта музыка души, задается вопросом: чьей палочке послушна эта безбрежная стихия и кто здесь дирижер? Тот концерт, на который куплены билеты, где звучит музыка Гайдна, Моцарта, Равеля, лишь обрамляет этот неслышный, обрамляет, подобно траве, растущей у подножия дерева.

Вчера на этом мосту стоял человек. Перегнувшись через перила, вглядывался в темную воду. Перила надежно охватывали мост от берега до берега.

Вода внизу была неподвижна. Только маленькая рыбешка неспешно плыла мимо. Она тоже посмотрела наверх и увидела темнеющие над ней подметки его башмаков. Арка моста нависала как раз там, где оказалась рыбка.

Эта рыба попала в городской канал случайно, из-за собственной неосмотрительности у ворот шлюза. Кроме нее, других рыб в канале не было. Потому ее и потянуло взглянуть наверх. В привычной стихии она бы так не поступила.

Вода и воздух сливались, а граница между ними проходила там, где к отражению вплотную подступал его двойник-перевертыш. Отражение рыбы не было перевернутым, хотя она и тянулась вверх. Рыба, беззвучно шевеля губами, рассказывала воде свою сказку, а вода читала ее по губам.

Старый мост долго и послушно нес тяжесть могучей гранитной балюстрады. Массивные столбы глубоко проникали своим основанием в тело моста. Свинцовые кольца плотно охватывали подножие каждого столба, чтобы внутрь паза не просочилась вода.

Свод моста с силой давил на замковый камень. Хорошо еще, что это был камень, а не живое существо. Иначе бы ему долго не продержаться. Скоро обе половины моста обрушились бы друг на друга. Или упали в воду, увлекая за собой мертвую рыбу.

Облицовка канала медленно ветшала, кусочки щебня время от времени осыпались в воду. Совсем редко, незаметно для глаза. Вода скрывала их на илистом дне морской кунсткамеры.

Рыба продолжала медленно плыть, не шевеля хвостом, а лишь слегка подрагивая плавниками. Она проплыла темную полосу воды, там, где тело моста загораживало свет. Вот она миновала еще одни перила, у которых не было никого. Пусто.

Среди этих маленьких событий лишь человек был полностью недвижим. В рваном башмаке, в спущенных носках.

В прежние времена семьи, как известно, были большими, и почти в каждой такой семье была своя тетушка, оставшаяся незамужней. Старая дева была притчей во языцех не только в жизни, но и в романах. Она неизменно появлялась там, где требовался уход за больными или новорожденными. Если мать умирала родами, тетушка оставалась в семье и заботилась о ребенке, пока вдовец не подыскивал себе новую супругу. Излишне говорить, что ей самой плотские радости были бесконечно чужды. У нее было иное предназначение. Трагизм ее фигуры был заметен всем, кроме самой тетушки. Так оно всегда и бывает с любыми трагедиями. Тетушка, к примеру, всей душой жалела тех несчастных, которым выпало тянуть лямку супружеских и (о ужас!) не только супружеских союзов. Это чувство сострадания, похоже, укрепляло ее в трудные минуты и даже вносило некоторую радость в ее собственное существование. Тетушка не докучала семье своими визитами, но, когда она появлялась, по дому пробегала волна оживления. Так бывало в ее лучшие годы, примерно от тридцати до пятидесяти. Потом все менялось. Семьи ее братьев и сестер подрастали, в ее помощи больше никто не нуждался, да и вообще с возрастом она становилась просто анахронизмом. Прежде уважительное отношение к ней уступало место жалости, а то и просто легкомысленной насмешке.

Через все это прошла и тетя Кларисса, которая годами везла на себе целую кучу дел, словно рабочая лошадь на мельнице. Впрочем, ее давно уже списали за ненадобностью, а сама она перестала напоминать рабочую лошадь и походила скорее на мельницу. Неестественно прямая, высокая, голенастая, она двигалась, размахивая длинными руками, словно ветряная мельница крыльями. Вот почему прошлой зимой, обсуждая, какую поставить во дворе снежную бабу, семейство Боудевейнс в один голос воскликнуло:

— Сделаем такую, как тетя Кларисса!

В тот же вечер снежная копия тетушки, несколько больше натуральной величины, была воздвигнута во дворе. Ночью подморозило. Прямая, плоская фигура, во всех деталях повторяющая оригинал, безмолвным стражем возвышалась перед домом. Правда, фигура отличалась по цвету. Костюмы тетушки с возрастом приобрели особенно мрачный оттенок, а снежная баба была вся в белом, как привидение. Наверно, в этом тоже была своя символика. Теперь, когда ее работящие руки стали не нужны семье, дух ее возвратился сюда, оберегая дом от дурного глаза. А разве не она вносила плату за обучение каждого из детей? Не она ли выплачивала взносы в больничную кассу? Наконец, все Боудевейнсы занимали большое место не только в ее сердце, но и в ее завещании.