Продолжая историко-литературные параллели, напомним, что заговор неповиновения вещей из рассказа «Их величества вещи» восходит к еще более ранним образцам романтической прозы. В неоконченной философской повести Новалиса «Ученики в Саисе» (1798–1799) описан бунт вещей в музее натуралий. Возмущенные вещи сетуют на людское варварство: люди нарушают законы внутренней природы вещей. В комедии Л. Тика «Принц Цербино» в мебели бюргерского жилища вдруг просыпается память о зеленом лесе, частью которого она когда-то была. И все же, несмотря на известный параллелизм образного строя, сближающий произведения Белькампо с классическим наследием, нынешний романтизм, чтобы стать понятным современному читателю, обретает новые измерения. Свое высокое патетическое начало, свою извечную тоску по гармонии бытия он прячет под маской иронии, вышучивает все и вся, обесценивая реальность едко-ироничным к ней отношением. Если Гофман виртуозно использовал романтическую иронию для осмеяния мещанско-бюргерского мирка, то сегодняшний потомок романтиков, отправляясь на поиски идеалов красоты и добра, готов смеяться даже над тем, что дорого ему самому, пародируя, представляя как бы вывернутым наизнанку, и сам романтический взгляд на мир. Причиной тому не только изменившиеся литературные вкусы, но, пожалуй, в большей мере подспудное сознание недостижимости этих идеалов, боязнь разочароваться в жизнеспособности романтизма.

Эта внешняя бравада, за которой скрывается неуверенность, а порой и боязнь взглянуть в лицо действительности, ощутима уже в раннем произведении писателя, «Хождение Белькампо», — очерках о путешествии по нескольким европейским странам в 1933–1934 годах. У читателя, бегло пролиставшего страницы, заполненные мельканием лиц, эпизодов, встреч, может возникнуть вопрос: а стоит ли сегодня, когда облик Европы полностью изменен потрясениями прошедших пятидесяти лет, вчитываться в немудреные путевые заметки начинающего литератора? Тем более что в них не найдешь ни хроники культурной или политической жизни, ни воспоминаний о знаменитостях — словом, почти ничего, кроме фрагментарных сценок скромного быта крестьян, ремесленников, мелкого торгового люда в разных городах и весях да реминисценций по поводу искусства.

Мы помним Европу времен великого кризиса и последовавшей за ним депрессии в кричащих контрастах обнищания и роскоши, в сиянии кривляющейся рекламы, в изысках литературных салонов, Европу, увиденную Эренбургом, Ремарком, Голсуорси словно бы из окна движущегося поезда или автомобиля. А что мы знаем о Европе небольших городов, проселочных дорог, окраинных районов, — о Европе, увиденной глазами путника, прошагавшего свой маршрут в буквальном смысле пешком, будто в подтверждение давнего высказывания В. Шкловского: «Хорошо жить, ощущая мордой дорогу жизни»?

В самом деле, пешая экскурсия по городам Европы — вещь далеко не обычная. Даже Стерн в своем известном перечне из «Сентиментального путешествия», включающем все мыслимые категории путешественников — от праздных, пытливых, лгущих, тщеславных до путешественников поневоле, — не предусмотрел тип джентльмена-бродяги, нимало не озабоченного в своем «королевском хождении» проблемами комфорта.

Читая «Хождение Белькампо», ловишь себя на мысли о скрытой камере, запечатлевшей будни эпохи, о фотографии, выхватившей из многоликой толпы черты случайных прохожих, которые дошли до нас лишь благодаря этому снимку: вот колдует над обувью уличный чистильщик, вот сценка на итальянском рынке. А как живописны людские типы! Крестьяне, словно сошедшие с полотен Брейгеля, зловещая старушонка, напоминающая чудищ Босха, такая и впрямь могла съесть Ханса и Гритье. И подобно снимку, одинаково четко сохранившему все, что попало в фокус объектива, путевые дневники писателя донесли приметы реального исторического времени: незарубцованные шрамы первой мировой войны, разгул безработицы, угрожающие симптомы фашизма.

Как бы автор ни декларировал свою свободу от реальностей общественной жизни, именно эти политические и общественные реальности остаются неотъемлемым фоном его путешествия по Европе. Пусть, вступая в разговор о политике, Белькампо издевается над собеседниками: «…разговор завязался о мировом кризисе. В этом случае я всегда делаюсь очень серьезным, будто речь идет об усопшем, который был мне крайне дорог. Медленно, замогильным голосом я поддакиваю собеседнику»… Но не так-то просто уйти от реальной жизни в спасительную иронию. О кризисе напомнят и ночлежка для бродяг, опустившихся на дно жизни, и сообщества безработных, кочующих с места на место в надежде на кусок хлеба. Белькампо волен сколько угодно рассуждать о том, как прекрасно быть безработным, как это позволяет сохранить душу в чистоте, но от этого не становится привлекательнее сделанное им открытие, что общество не нуждается в его услугах.

Где бы ни пролегал путь Белькампо, его странствия неизменно обрамляет тема войны, не отпускающей людей 30-х годов, грозной в своей надвигающейся близости. Нельзя странствовать по Европе, не замечая кровоточащих язв империалистической войны. Верден… здесь «погибли четыреста тысяч человек, молодых вроде меня, у которых вся жизнь была впереди». По дороге на одну из крестьянских ферм путнику попадается слабоумный, который стал таким оттого, что несколько лет провел в окопах. «Конец, капут всем хорошим парням…» — кричит он.

Писателю хочется забыть войну, «словно страшную сказку или дурной сон». Но вот — Италия начала 30-х годов в разгуле всамделишного, куда как реального фашизма. Раз не получается спрятаться от него в сказку или сон, то почему бы не представить его безобидным чудачеством, игрой? Тогда можно в шутку назвать фашистские страны Европы одной большой конторой, где каждый о себе воображает, что может стать директором, где Муссолини играет в диктатора, а дети, принимающие участие в празднике, устроенном фашистами, наводят на мысль о том, что в будущей войне могут прозвучать команды: «Выплюнуть соску! Огонь!» Картина, правда, вырисовывается совсем не забавная. Замалчивание серьезности фашистской угрозы, боязнь увидеть ее истинный масштаб были нередки в предвоенный период среди деятелей культуры, напуганных размахом фашистского движения. Именно в силу этой боязни не только дрожащий обыватель, но и претендующий на свободу воли буржуазный интеллигент предпочитали сводить фашизм к ритуально-зрелищным, игровым моментам, как это делает и Белькампо. Безусловно антивоенная направленность творчества писателя, его отношение к войне как явлению, как трагическому опыту прошлого не вызывает сомнений (не случайно в 1959 году ему присуждена премия Фонда Сопротивления деятелей культуры за 1942–1945 годы), но стоит автору «Хождений Белькампо» обратиться к действительности как она есть, и реальный масштаб угрозы тотчас отпугивает романтика, который пытается одолеть страшную реальность ироничным отношением к ней.

Романтического накала самой высокой пробы Белькампо достигает в рассказе «Амстердам», написанном в 50-е годы. Конфликт мятущейся личности с мещанским окружением перенесен в далекую историческую эпоху становления нидерландской нации. Писателю удается ощутить ту неуловимую духовную субстанцию, которая определяет миропонимание людей данной эпохи и которую романтики называли «Zeitgeist» — дух времени. Живое воплощение созидательного духа огромного города-метрополии и духа нового времени, времени смелых и предприимчивых людей, — героиня рассказа Элеонора. Она принадлежит новой эпохе, она хочет свободно распоряжаться собой, быть подругой и спутницей мужа, а не его служанкой. Рассказ, который, по свидетельству автора, глубоко тронул его самого, напоминает вольным своим дыханием «Бегущую по волнам» романтического Александра Грина, а полный нежности и отваги женский образ — ту, чей голос вопрошал, не скучно ли морякам на темной дороге. Пожалуй, именно здесь наиболее явственно звучит мысль о том, что высшая ценность бытия — сама жизнь в единстве всех ее проявлений. Эту мысль заново открываешь для себя вместе с героиней, чувством осознавшей свое родство с веселым и шумным городом, с морем, открывающим пути в неведомое.