Беспредельна была растерянность нашего друга: впереди патер, позади конкуренты, справа и слева итальянские власти с их запретами Вечером, в кровати, после того как мы уже часа два со всех сторон мозговали сложившееся положение, у него вырвался возглас: «Ты старше меня. Ты должен дать мне совет»; с этим он повернулся на бок и тут же уснул.

Я долго лежал без сна, ломая себе голову над этой закавыкой; наконец, часа через три, ко мне пришла спасительная мысль, и я смог спокойно смежить очи до утра.

Утром я сказал так: «Вчера вечером я еще долго размышлял и теперь могу дать тебе совет. Вот что ты должен делать. Ты скажешь патеру: „Я с тобой, но если эти люди испортят нам все дело, то у нас обоих не будет ни гроша, поэтому я буду вести себя так, будто с ними заодно, но я на твоей стороне“. А компаньонам скажи так: „Я с вами, но если я патера сейчас брошу, то не получу разрешения на торговлю, а нам без него никак нельзя, поэтому я буду делать вид, что с ним заодно, но я на вашей стороне“. Таким образом ты выиграешь время и можешь спокойно наблюдать, как станут развиваться события».

Эта идея показалась ему недурственной, и, когда монетка его отца, которая в самых крайних случаях всегда решала, выпадая дважды вверх орлом, и на этот раз подсказала ему: не рвать с патером, и еще: не ссориться с конкурентами, он решил то же, и все именно так и случилось.

В конце концов наступил день вручения искомого документа. Мы уже давно заприметили, что патер подумывает спрятать его в свой карман, дабы остаться хозяином положения; но, когда пришла минута вручения, наш бедный ботаник неожиданно выступил вперед, взял документ и спрятал в собственный карман; по его словам, патер побелел при этом как полотно. Ведь документ был разрешением на торговлю во всем Риме в течение целого месяца — такого не держали в руках даже сами итальянцы.

Теперь настало время столкнуть лбами обе враждующие силы. После вручения документа состоялась конференция заинтересованных сторон, с которой мадьяр вернулся окрыленный. Ему не пришлось даже рта открыть, противники полностью уничтожили друг друга. В пылу сражения кондитер вдруг заявил: «Никакой ты не патер, ты шарлатан, и мы уже предупредили венгерского консула», что вовсе не соответствовало действительности. Эти слова вышибли патера из седла наземь, он переменился в лице, начал заикаться и запинаться. Нужно было нейтрализовать провал, патер посулил кондитеру место в Будапеште, если тот немедленно уедет из Рима. Короче говоря, все кончилось так: патер был полностью обезврежен, кондитер per Schub отправлен в Будапешт, и на следующее утро оба оставшихся конкурента явились к нам с поднятыми лапками, притащив с собой всех незаконнорожденных мышек, чтобы переплавить их в законные. Сначала их как компаньонов еще терпели, но, когда они раза два сплоховали, мадьяр выразил им свое неудовольствие и лишил их пая. Оба они были глупы, на самостоятельное дело не способны, и толку от них не было никакого.

В руках все царство, а в кармане лицензия на торговлю! Из самой гущи опасностей мой венгерец восстал, точно Венера из пены морской; казалось бы, остается только добавить: так всегда вознаграждается добродетель. Но нет, совсем наоборот. Мало того, что он сам в прежние времена подсмотрел у кого-то всю мышиную затею, в будничной жизни он обходился с моралью без всяких церемоний. Так, например, он купил за несколько лир железнодорожный билет из Рима до Бари. Дело в том, что фашисты устроили в Риме большую выставку, а поскольку Муссолини очень хотелось, чтобы ее посетил каждый итальянец, то он снизил плату за обратный проезд из Рима до любой конечной станции на семьдесят процентов, и билет в оба конца стоил теперь много меньше, чем два билета в один. Все пассажиры, даже едущие только до Рима, стали покупать со скидкой билеты туда и обратно; обратный билет они надеялись дешево уступить и таким образом выручить денег на лишнее яблоко и вареное яйцо. Но билеты были именными. Мадьяру нужно было поэтому вымарать имя предыдущего владельца и поставить вместо него свое. Случайно ему попался разносчик, продававший средство для бесследного выведения чернильных пятен. Товар его шел нарасхват, так что он здорово суетился и поэтому показался мадьяру самым подходящим объектом, чтобы всучить ему фальшивую монету в десять лир, которую мадьяр уже неделю носил в кармане. Так и вышло. Средство стоило одну лиру, мадьяр дал десять и тут же получил девять лир сдачи. В Италии находится в обращении столько фальшивых денег, что это никого не волнует; в каждой лавке есть мраморная скамейка или отдельный пробный камень, и всяк сам смекает, как от них избавиться.

Мадьяр тотчас же пошел домой и с большой жадностью стал пробовать купленное средство, сначала на обычной бумаге, потом на железнодорожном билете. Средство оказалось чересчур сильным и съело на билете всю краску. Любопытно было слушать, как Он взорвался от морального негодования, как он поносил этого грязного лоточника, подсунувшего ему какую-то дрянь. Четверть часа он изливался потоками прозы, модулируя из лирической тональности в делирическую, то бишь бредовую, и обратно.

Если рассудить, он вовсе не был непоследовательным: ведь он считал себя самым хитроумным на свете, а кто-то другой посмел обвести его вокруг пальца.

Итак, я нахожусь на том самом месте, откуда проник в сердца моих и ваших нецивилизованных предков горний свет, ради которого они забросили свои дольмены и кромлехи, а бронзовая статуя святого Петра все еще стоит где стояла, и правая стопа святого уже почти истерта губами верующих. В другом соборе находится мраморная фигура Христа, изваянная Микеланджело, которой грозила такая же благая участь, поэтому стопы его одели в медные футляры. В соборе множество разных ниш и уголков, где на возвышении сидят священники, держа в руке длинный посох, вроде бильярдного кия. Перед ними то и дело преклоняет колени какой-нибудь прихожанин и тут же получает легкий щелчок по голове кончиком кия, кий как бы чокается с головой; особенно насущной поголовная чокнутость становится по воскресеньям.

Церкви блистают пышным великолепием, и это резонно, ибо вслед за эпохой народного просвещения пришло время народного обольщения.

В один прекрасный день стали продавать билеты на торжественную службу, canonizzazione — канонизацию, — с участием, самого папы. Масса народу со всего мира стекалась по лучам улиц на гигантскую площадь перед колоннадой собора, поделенную на квадраты, отграниченные друг от друга канатами, соответственно рангу гостей и цене билетов. Все пространство площади полнилось неумолчным гулом голосов, звучащих на самых различных языках и наречьях; это был вселенский гул.