Помимо неоправданного, случался фальшивый энтузиазм, особенно в отношении третьих лиц. Помнится, однажды я сделал портреты двух парикмахеров прямо за работой. Оба шедевра тут же были выставлены один возле другого на свободный стол, каждого посетителя вели к столу полюбоваться и так разжигали ему аппетит, что после бритья или стрижки он без всякой паузы садился мне позировать, у него даже не было времени подумать. Оба парикмахера заключали нас в кордон экзальтации, встречая любой карандашный штрих возгласами вроде: «Per bacco!» — Клянусь Вакхом! (восклицание, сохранившееся с древнеримских времен), «Рогса miseria!» (богохульство), «Somigliantissimo!» — В точности он! «Un capolavoro!» — Шедевр! Когда я заканчивал, оба цирюльника принимались танцевать по комнате с помазком или ножницами в руках, смотря по тому, какой процедуре подвергался очередной клиент. Нарисованного хлопали что есть силы по плечу, так что он морщился от боли, поздравляли, но портрета в руки не давали, сначала он должен был войти в общую галерею и послужить рекламой. Это повторялось раз десять, и, когда в конце концов уже больше не стало клиентов, они потребовали в качестве вознаграждения нарисовать их еще раз, бесплатно, однако я отказался. У меня еще не прошла обида на брадобреев за минувший день. Один специально попросил меня прийти к нему на самую окраину города, а когда я пришел, то он спрятался, другие же стали говорить мне, что он заболел. «Надеюсь, он недолго протянет», — сказал я, но внутри у меня от злости все бурлило. Разумеется, не всегда дела идут так гладко, иной раз управляющий просто выставляет тебя за дверь. Когда есть другой вход, спокойно входишь еще раз либо стоишь снаружи, рекламируя свой товар через окно. Самое сладостное чувство испытываешь, если человек, только что тебя выдворивший, по требованию публики вынужден сам пригласить тебя обратно, с трудом сдерживая зубовный скрежет.

Одна из поразительных вещей в итальянских городах — это пешеходное движение. Правило гласит: держитесь левой стороны улицы, а поскольку всякая улица имеет только две стороны, то соблюдает это правило только половина пешеходов. Логическое развитие этой системы запрещает устанавливать правила на тот случай, если два человека идут по одному тротуару навстречу друг другу, ибо сие категорически не допускается. Правила на этот случай, стало быть, не существует. Следует добавить, что, когда итальянец разговаривает возбужденно — а иначе он разговаривать не умеет, — он так энергично использует руки и ноги, что идти дальше, ясное дело, не способен, поэтому горячо беседующие люди всегда останавливаются посредине улицы. Следствием вышеизложенного является то, что некое количество итальянских пешеходов порождает максимальный беспорядок в уличном движении.

Массажистка, с которой я устраивал экскурсии по Флоренции, была сторонницей сыроедения; для лошадей она всегда припасала кусочек сахару. Лошадям здесь, правда, не на что жаловаться: почти у каждой на морде висит торба с овсом, который они бесперечь жуют. Это лошади новой эпохи: шум автомобилей их нервирует и они успокаиваются собственной жвачкой, как жевательной резинкой.

Нередко можно встретить какую-нибудь диковину, и на автомобилях, например, привязывают к буферу коровий рог. Если спросить итальянца, для чего это, он пожимает плечами и отвечает с улыбкой: «Il malocchio» — «От дурного глаза».

Наверно, еще римляне в пору язычества вешали над дверью рога жертвенных животных, чтобы божество, совершая обход, могло видеть: этот человек меня не забывает.

Есть еще один распространенный обычай, за которым тоже многое кроется: прежде чем выпить, итальянец сначала прополаскивает стакан вином — такая фанатичная чистоплотность, надо сказать, проявляется лишь в данном случае. Видимо, здесь перед нами отголосок древнего жертвенного возлияния; сам энергичный жест, каким выплескивают вино после ополаскивания, кажется немотивированным и нуждается в особом объяснении.

Сколько подобных обычаев живут еще в нас и вокруг нас, часто под толстым слоем известки! Не сродни ли им весенняя генеральная уборка в наших домах или наказ Детям «не петь за столом»? В переходную эпоху, когда Уже признали нового бога, наверное, не хотели порывать Дружбы и со старыми, так что по всему фронту шел процесс братания. Угасшая много веков тому назад культура и доныне опутывает нас густой сетью ритуалов, подлинного источника которых мы уже не помним, алогичности их больше не чувствуем и вполне можем назвать их атавизмом.

Немка, с которой я обошел все церкви, верила в собственного бога-хранителя, и один раз вышло так, что я сам чуть в него не поверил. Мы взобрались вдвоем на купол Брунеллески; [29] когда наши глаза обшарили всю панораму, она решила прямо там закончить почти готовое письмо. Внезапный порыв ветра вырвал его из рук, и мы увидели, как оно летит по воздуху, все дальше и дальше, и опускается на край купола, между прочим самого большого на свете, то есть очень далеко от нас. Затем письмо, по ее словам очень важное, опять взмывает в воздух, парит все ближе и почти касается ее протянутой руки. От волнения она не успела его схватить, но оно опустилось неподалеку, где можно было им завладеть без опасности для жизни. Это легко объяснить естественным образом: письмо попадает сначала в одно, затем в другое, противное течение воздуха, отсюда его траектория, а впрочем, кто его знает… И однако подобные случаи так же редки, как редки люди с твердокаменной верой в сердцах, это уж точно.

Спускаясь вниз, мы обратили внимание на одно из средств, используемых для внушения такой твердокаменной веры. Обегая внутренний край купола, звук так усиливается и умножается, что похоже, будто слова, произносимые людьми на противоположной стороне, исходят рядом с тобой из стены и притом звучат вдвое громче того, чем если бы эти люди стояли возле тебя. У нас вначале было впечатление, что с нами говорят духи, и только после долгого наблюдения мы решили: да это разговаривают те двое, что стоят внизу. Нельзя даже было разобрать их лиц, так они были далеко, но слышно было каждое покашливание, каждое изменение голоса. О, будь я во время оно папой, какой чудотворный оракул соорудил бы я из этой стены!

В самом верху купола есть круглое отверстие, вокруг него узенькая смотровая площадка, откуда, перегнувшись через поручень, можно глядеть вниз. Прямо по отвесу под нами в соборе как раз проходила какая-то церемония; люди были не больше точек — священнослужители казались цветными точками — и, как и положено точкам, не издавали ни звука. При виде их я понял, как трудно, должно быть, богу высоко в небесах дарить любовь И благодать каждой такой точке, ожидающей господних милостей далеко внизу.