На улицах было столпотворение, какого мы не видывали в самые напряженные часы пик. Все, что имело колеса, — фургоны и лимузины, кареты и грузовые велосипеды, тачки и мусорные тележки — катилось по городу, и вся эта движущаяся масса, пронизываемая тысячами юрких велосипедов, являла собой единый звенящий и гудящий хаос.

Все двигалось своим ходом, без участия человека, нередко случались аварии, но авария — не совсем то слово, оно утеряло свой привычный смысл. Если отлетали колеса, то они катились дальше, вдобавок с удвоенной скоростью, остальные же части выбирались на тротуар и прогулочным шагом с достоинством расходились по домам, раненые велосипеды задирали вверх искалеченные крупы и спокойненько передвигались на переднем колесе. Никакие поломки не способны были вывести этих колесящих весельчаков из праздничного настроения, казалось, Им все было нипочем.

Животных нигде не было видно, их явно отослали в деревни, к растениям.

Со смешанным чувством радости и страха (дети, конечно, были до предела возбуждены) готовились мы к выходу — мылись, оттирали налипшую грязь, прихорашивались, приводили в порядок волосы. Используя вместо ленты прядь собственных волос, моя жена создала подобие аттической укладки, которая ее отнюдь не портила. У Маартье тоже вышло недурно, во всяком случае, сейчас она выглядела куда лучше, чем с космами как у древних германцев, — если волосы сальные и похожи на паклю, то вид получается самый что ни на есть подзаборно-кибиточный, что, кстати, в изобилии можно было наблюдать в домах по соседству. К косам жена и дочь отнеслись без всякого энтузиазма, полагая, что те безнадежно простят.

Ровно в девять к дому подкатил автомобиль, и мы заспешили вниз по лестнице. Перед нами сначала раскрылась дверь парадного, затем — дверца машины. Мы плюхнулись на заднее сиденье и немногим позже влились в самую гущу основного потока.

Теперь нам хорошо было видно, что и дома вносили посильную лепту во всеобщее движение, они то и дело распахивали свои двери, словно впускали и выпускали невидимых посетителей, беспрерывно хлопали оконные рамы, без устали трезвонили квартирные звонки, вверх и вниз разъезжали лифты.

— Дома с ума сошли, — заметил Йапи, — все с ума посходили.

— Ну и мы тоже, — ответила Маартье, — нечего сказать, голыми разъезжаем в такси.

На Амстелфелде шумела ярмарка. С оглушительным ревом, сквозь который не могли пробиться наши голоса, безостановочно неслись вагончики американских гор, куда быстрее обычного вращались и подвесная карусель, и карусель паровая, и турецкое колесо, притом внутри никого не было. Вещи стонали и скрипели всеми осями и шарнирами, совершенно случайно мы увидели, как от покосившейся карусели оторвалась лошадь, давно державшаяся на честном слове, и полетела, описывая крутую дугу, высоко над крышами домов. На миг она напомнила мне лошадь Синтерклааса.

Машина чуть сбавила ход, притормозила и снова двинулась вперед на Керкстраат, затем свернула налево, на набережную Спийхелхрахт, — к Рейксмюсеуму. Почти изо всех окон на нас смотрели люди, но ни мы, ни они не решались помахать друг другу рукой.

Столпотворение было всюду. Каналы кишели лодками, на тротуарах было полным-полно неколесных вещей — пешеходов по их стандарту. Все это двигалось в разных направлениях, спешило по своим делам.

Наружные стены Рейксмюсеума были плотно, одна к одной, увешаны выбравшимися на свободу картинами. На месте бывшего здания теперь возвышался над городом многоцветный искрящийся холм с туннелем у подножия. В него-то мы и въехали.

В Ледовом дворце спорта было истинное пекло: там на полную катушку работали тысячи печек и плит, иные раскалились добела, а на них кипели кастрюли с пляшущими крышками и скворчали сковородки. В пролете между старыми бомбоубежищами была насыпана высоченная гора антрацита — услада для истосковавшихся по работе угольных ведер. Конечно же, и этот топливный продукт с растительным прошлым не был здесь в фаворе. Мы изошли слюной, пока ехали мимо, хотя и не надо было специально принюхиваться, чтобы уловить запах подгорелой пищи.

Проезжая мимо здания Консертхебоу, на площади Ян-Виллем-Броуверсплейн мы попали в табун пылесосов, пасшихся на зеленой травке, где, надо полагать, не наблюдалось сколь-нибудь заметного слоя пыли. Не по той ли причине они облюбовали район концертного зала, что большинство домашних хозяек свои пылеудалительные занятая сопровождают пением? Что это — неосознанный порыв? Они вполне могли бы считаться наиизящнейшими созданиями, насыщающимися одним дыханием, что для многих людей — заветный идеал.

Просторная площадь перед стадионом вся как будто приподнялась из-за огромного стечения всевозможных машин, что стояли впритирку друг к другу. Колесо за колесо продирались мы вперед как сквозь некую загустевшую субстанцию, пока наконец не подобрались к самому входу, где лицом к лицу столкнулись с группками себе подобных сограждан. Люди двигались, смиренно потупив взгляд, обходили друг друга на почтительном расстоянии, и по самому ничтожному поводу слышалось «пардон!».

— Папа, — Маартье лукаво посмотрела на меня, — а почему люди говорят «одежда красит человека»? Я бы лучше сказала «одежда ль красит человека?».