— Вышла, — и у нее почему-то радостно забилось сердце.

— И сын уже?

— И сын.

— Скоро ты.

— Почему же скоро? Когда мы с тобой в последний раз виделись? Года два назад?

Женя кивнул головой.

— А муж как… хороший?

— Муж как муж, — Татьяна засмеялась. Ей вдруг захотелось пошутить, позлить его. — Хороший муж. Лучше, чем ты…

Евгений отпустил ее руку, схватил палку и ловко повернул лыжи.

— А я, кажется, и не набивался тебе в мужья, — пробормотал он и, соскользнув с дороги на снег, быстро побежал в лес.

Татьяна смотрела на его широкую спину, мелькавшую среди сосен, и не знакомая раньше грусть легко, чуть касаясь, легла на сердце. В какую-то минуту ей хотелось крикнуть, вернуть его, но заячья шапка уже скрылась за соснами.

Татьяна вздохнула, огляделась вокруг и с новым, одновременно тревожным и радостным, чувством направилась обратно в деревню.

Густой снег засыпал следы.

Вечером, когда Татьяна, воспользовавшись отсутствием Пелагеи, волнуясь, рассказывала отцу и Любе о встрече с партизаном, в хату неожиданно ввалился Ларион Бугай.

— Мир дому вашему, — он остановился на пороге, расстегнул кожух, старательно отряс снег с воротника и долго обивал веником валенки.

Татьяне стало холодно, будто этот человек вместе с собой принес в дом декабрьский мороз. Она прислонилась спиной к теплой печке.

Староста, кончив обметать валенки, молча прошел к столу. Под тяжестью его тела заскрипела табуретка. Татьяна с отвращением и любопытством рассматривала его, как когда-то рассматривала первого немца. До войны она просто не замечала этого человека, не интересовалась им, да и не часто попадался он ей на глаза.

И вот он появился как раз в тот момент, когда говорили о нем, советовались, как пойти к нему, просить о школе. Появился, как злой дух, перебил беседу и молчит… Тень от него на стене была непомерно большой и страшной. Татьяне казалось, что своим громадным телом он занял всю хату, вытеснил воздух, и от этого стало трудней дышать. «Вот он какой — предатель, — думала она. — Был советский человек, ходил по одной с нами земле, здоровался со всеми, и ему отвечали, пользовался всем нашим, советским, и вот изменил своему родному, продал себя и теперь других продает. Бродит, как тень… Зачем он пришел? И как это до войны никто его не разгадал? Он и в колхоз не хотел вступать, с людьми боялся встречаться. Волк… Теперь это по лицу его можно прочесть. Какая звериная рожа!»

Лицо у него было широкое, квадратное, заросшее густой черной бородой: брови тоже были густые, сросшиеся на переносице, смотрел он из-под них, не поднимая головы. «Как бодливый бык, — подумала Татьяна. — Недаром и фамилия у него такая — Бугай, бык…»

Староста кашлянул и охрипшим басом сказал:

— Снегу-то лишнего навалило.

— Ага… Снежная зима, — согласился Маевский.

Снова помолчали. Татьяна видела, что это вынужденное молчание страшно угнетает всех. Отец несколько раз кашлянул в кулак. Люба нервно постукивала ногой об ногу и, не отрываясь, смотрела на Татьяну.

— Ну, как живешь, Карп Прокопович? — спросил, наконец, Бугай.

— Да видишь, как живу. В чужой хате.

Староста вздохнул:

— Хорошая женщина была Христина, царство ей небесное… Ни за что погибла…

«У-у, еще смеет жалеть, гад… иуда!» — подумала Татьяна.

— Что ж, нужно хату ставить, Карп Прокопович. Лес под боком…

— Нет, Ларивон Гаврилович… я порешил подождать.

— Пока свои вернутся? — спросил староста.

— Может, и пока свои вернутся. У нас с тобой сыновья там. Нам с тобой есть кого ждать.

Староста снова вздохнул:

— Наверно, не вернуться им. Силища-то какая…

— Кто его знает… А я так скажу: не нашего разума это дело. Наше дело — ждать, а что дальше… — Карп махнул рукой. — Я лично так думаю, — закончил он.

— Оно так-то так, но жить ведь надо', надо как-то приспособиться к жизни.

Любя не выдержала:

— Вы-то, господин староста, уже хорошо приспособились.

Карп бросил на племянницу предостерегающий взгляд. Бугай не обратил внимания на ее слова и продолжал рассуждать:

— Хата, например, своя при всякой власти нужна.

— Но не при той, что поджигает хаты и убивает стариков, — снова не выдержала Люба.

— Что поделаешь, дочка. На войне всякое бывает. И всякие люди на войне. Одни люди как люди, другие — зверями делаются. Но житье должно идти своим ходом, — философски рассуждал Бугай. — . Вот, например, детей учить нужно, — он повернулся к Татьяне, и она насторожилась. — Когда все это окончится — неизвестно. Вчера снаряд где-то нашли, И где они зимой выкопали его? А если б в школе были, знали бы свое дело.