А потом, когда он остался единственным единоличником во всем сельсовете, ему стало обидно и одиноко… Бугай смотрел на работу колхозников, на их жизнь и завидовал им. Но уже никто не уговаривал его вступить в колхоз, а сам он не мог пойти и проситься — стыдился, не хватало решимости. Его старший сын уехал в армию- и остался там на сверхсрочную службу. В своих письмах он откровенно писал, что ему, комсомольцу, стыдно ехать к отцу-единоличнику, и просил вступить в колхоз. Впоследствии сын стал командиром, женился и пообещал приехать к отцу в отпуск. Ларион с нетерпением ждал его приезда, надеясь, что сын поможет ему вступить в колхоз.

Но началась война.

Пришли оккупанты, разогнали колхозы и предложили Бугаю стать старостой. Он согласился. Сначала ему показалось, что он оказался более правым, чем все, что верх взяла та жизнь, какой жил он один, а не та, которой жили все и в которой он не нашел своего места. Ему захотелось отомстить людям за свою многолетнюю обиду. «Буду снова делить вам полоски», — думал он тогда со злой радостью.

Но, будучи человеком честным, правдивым, он очень скоро понял, что ошибся. Бугай увидел, что стал холуем у фашистов, которым он нужен только для того, чтобы предавать своих. А этого он не мог делать. Случайно встретившись с партизанами, он связался с ними и выполнял их задания. Женя Лубян, в первые дни грозивший повесить его на осине, потом стал заходить к нему, и Ларион полюбил этого смелого, веселого парня, как родного сына.

Кольнула мысль:

«А вдруг он дома? Он часто наведывается», — и Бугай произнес нарочито очень громко:

— Хата Лубяна, господин ефрейтор.

Немец нарисовал крест.

— Зайчук Алена?

Какая? В деревне две Алены Зайчук. Старая многодетная вдова, по прозвищу Здориха, и врач — Алена Григорьевна Зайчук. Врача нет с первых дней оккупации, говорили, что она эвакуировалась. Дома осталась только одна ее старуха-мать. У Здорихи четверо детей и два сына в армии. Какая же из них нужна немцам?

«Покажу дом докторши, — решил староста. — Что они сделают бабке?»

— Зайчук Иван.

Председатель колхоза. О нем тоже говорят, что он у партизан. А дома — больная жена и пятеро детей. Старшая из них — красавица, певунья, артистка. Еще перед войной Бугай как-то случайно зашел вечером в колхозный клуб и видел ее на сцене. Она играла украинскую девушку-невесту. На артистке было подвенечное платье и венок. Ее появление встречали аплодисментами. Красота девушки поразила даже его, старого человека. Теперь он представил себе ее и Визенера, издевательства над ней, и ему стало холодно от одной мысли об этом. «Не покажу!» — твердо решил он.

— Зайчук Иван, — еще раз отчетливо повторил ефрейтор.

У старосты внезапно возникла мысль.

— Тут, — показал он еще раз на дом Алены Зайчук.

— Вас?

— Здесь, — староста показал два пальца: — два. Зайчук и Зайчук.

Ефрейтор кивнул головой и нарисовал рядом с первым еще один крест.

— Маевский Сергей.

«А этот на что им?» — удивился староста. Сергей Маевский — вечный пастух. Он сам в прошлом году хвалился, что у него пятьдесят лет пастушеского стажа. Жил он со своей единственной дочкой-калекой, горбатой от рождения. Его хата стояла рядом с хатой старосты. И если говорить правду, это был единственный человек, кого Ларион Бугай мог бы назвать своим приятелем. Как соседи, они часто заходили друг к другу, подолгу разговаривали вечерами. И даже теперь, когда все в деревне отвернулись от Лариона Бугая, пастух по-прежнему заходил к нему и дружески разговаривал.

«Какое-то недоразумение», — решил староста, направляясь назад, к своей хате.

Генрих Визенер нетерпеливо поглядывал на часы и начинал нервничать. Староста слишком долго показывал хаты. Запели петухи. Дальше ждать он не мог. Он встал и вместе с солдатами вышел на улицу. Шпионивший за старостой и ефрейтором солдат подбежал и доложил, что они возвращаются. Внезапно у Визенера родился новый план. Он зло выругал себя за то, что не додумался до этого раньше и зря потерял столько времени.

«Несомненно, так лучше. Будет свидетель… Пускай у него расспрашивают потом», — и отдал распоряжение солдату-переводчику:

— Староста пойдет с нами.

Генрих Визенер сам настойчиво и требовательно постучал в окно хаты Ивана Маевского. Оттуда раздался женский голос:

— Кто там?

Офицер громко выругался по-немецки, хорошо зная из практики, что это лучший ответ на знакомый русский вопрос.

И действительно, в хате сразу зажгли керосиновую коптилку и почти одновременно загремел засов. Визенер грубо толкнул дверь ногой, но первым не вошел, а пропустил вперед солдат.

Староста вошел последним и остановился у двери. По хате испуганно суетилась старая Маевская. Иван Маевский поднялся и, спустив с печи свои длинные высохшие ноги, болезненно закашлялся. Откашлявшись, он нагнулся и посмотрел на старосту. Бугай не выдержал его укоряющего взгляда и опустил глаза: «Скорее бы кончался обыск…»

Вера лежала на кровати со своим маленьким. Она подняла голову с высоких белых подушек, спокойно, равнодушно посмотрела на солдат и снова легла, заботливо укрыв ребенка.