В этот день не занималась только одна группа партизан, носившая название «специальной» или «агентурной» — занятия с ней всегда проводили командир или комиссар отряда. Почти вся она дней десять тому назад ушла во главе с комиссаром отряда, куда — об Этом в отряде не знали.

Единственный оставшийся в лагере представитель этой группы Петро Майборода, скучая без работы, лежал на куче свежих хвойных веток и мастерски выводил на трофейной губной гармонике веселые мотивы.

Время от времени он переставал играть и, не отнимая гармошки от губ, подолгу смотрел на небо, на проплывавшие по нему белые облака. Иногда он тяжело вздыхал, и тогда из гармошки вылетал протяжный, грустный звук. Майборода всю свою жизнь мечтал быть летчиком. Были у него и другие причины чтобы вздыхать. Он был обижен и даже оскорблен тем, что комиссар отказался взять его с собой на исключительно важное и, судя по всему, опасное и интересное задание. Даже эту новенькую — Любу — взял, а его — старого, опытного разведчика — не взял. Только улыбнулся в ответ на его просьбу и сказал:

— Фантазия у тебя, Борода, очень уж богатая, и рисковать ты большой охотник. Не подходишь для такого дела.

Фантазия! При чем тут фантазия? Майборода снова вздохнул. Гармошка издала грустный звук. Хлопец удивленно посмотрел на нее и спрятал в карман.

«Эх, скорей бы Андрей возвращался! Тогда бы мы снова показали, на что способны… Фантазия!..»

Из землянки вышел командир отряда Сергей Федотович Приборный; осмотрев лагерь, он завернул в лес и направился к группе Павленко. Увидев Майбороду, он остановился и несколько минут с улыбкой наблюдал за хлопцем. «Вот лентяй». Петро, не замечая командира, снова вытащил гармошку, но не заиграл, а запел:

— Что б ты делал с ними?

Майборода испуганно вскочил, вытянулся перед командиром, поправляя измятый бушлат.

— Виноват, товарищ командир! Вино, конечно, я пил бы и дружков бы поил… А золото? — он задумчиво почесал затылок. — Что мне золото? Нет, постойте… Знаете, на золото я подкупил бы нескольких гитлеровских генералов, чтобы они Гитлера к его прабабке направили. А за золото они родного батьку продадут, не только что своего вонючего фюрера.

Майборода весело оскалился, обнажив красивые белые зубы. Глядя на него, не удержался от улыбки и командир.

— Занимаешься ты глупостями… Делать тебе нечего… Гитлера мы и без них прикончим, собственными руками, да и оккупантов, что пришли сюда, тоже. Идем, лучше воду вычерпай из моей землянки, лентяй.

— Всегда готов, товарищ командир. Я — как пионер… Помню…

— Ты меньше разговаривай. А то комиссар и в другой раз тебя на задание не возьмет. Он не любит болтунов.

Приборный, идя впереди, хитро посмеивался, зная, что попал в самое больное место хлопца. И действительно, Майборода сразу умолк и уже до самой землянки не произнес ни слова.

Командирская землянка находилась в центре лагеря. Стены, потолок и пол в ней были сделаны из гладко выстроганных сосновых досок. За зиму доски прокоптились, потемнели. У дверей стояла железная печка. Такие печки были во всех партизанских землянках; партизаны нашли их в эшелоне, который они спустили под откос. Очевидно, немцы везли их на фронт, для своих солдат. И не довезли.

Посреди землянки стоял хорошо слаженный дубовый стол — работы Карпа Маевского, его подарок комиссару и командиру. У стен — два топчана, заменявшие кровати. На стене висели карты Советского Союза и Европы и портрет Сталина, до войны висевший в кабинете первого секретаря райкома. На столе лежали книги. В углу, на тумбочке, стоял радиоприемник — единственный в Лагере. Он уже две недели не работал — сели аккумуляторы.

Майборода остановился около приемника, с нежностью посмотрел на поблескивающие ручки регуляторов настройки, вздохнул. Командир понимающе улыбнулся.

— Ничего, Петро, скоро он снова заговорит.

— Комиссар принесет?

Приборный погрозил пальцем.

— Не будь чересчур любопытным: много будешь знать — скоро состаришься. Давай-ка лучше возьмемся за работу.

Весенняя вода просачивалась сквозь доски, заливала пол. В одном углу надоедливо журчал тоненький ручеек.

— Залезь под топчан и заткни глотку этому комару, Петро, а я тем временем подниму половицу.

Когда первая часть работы была закончена, принялись за вторую. Приборный наливал воду в ведро, Майборода выносил ведра с водой из землянки. Но не в характере Майбороды было работать молча. Рассуждать, придумывать было для него первой и неизменной потребностью, и если не случалось под рукой собеседника, он разговаривал и спорил с самим собой… А тут случилось так, что у него был очень интересный собеседник. Пока командир наполнял очередное ведро, он присел на дубовую колоду, лежавшую у печки, и начал:

— Есть у меня, товарищ командир, одна гениальная идея…

— Прямо-таки гениальная? — поднял голову Приборный.

— Гениальная, товарищ командир. Родилась она у меня давно и вот все растет, растет… Теперь это уже не идея даже, а план, в котором все детали разработаны. Эх, товарищ командир! Осуществить бы нам его! Прославились бы на весь мир, во всех учебниках истории про нас написали бы, через тысячу лет бы вспоминали, как о каком-нибудь Юлии Цезаре.

— Хм, здорово… Неси! — неожиданно приказал командир, окончив наполнять ведра.