Почему этот человек, которого я никак не мог разгадать, так реагировал на присутствие этой не слишком умной и уж точно совершенно безобидной женщины? Дамблдор говорил, что она предвидит будущее сама того не сознавая? Быть может, точно также, ничего не сознавая, она сыграла какую-то важную роль в его жизни? Людям свойственно верить словам, таких как она, даже если они делают вид, что не воспринимают ее всерьез и называют обманщицей. Но, разумеется, я не стал расспрашивать ни его ни ее - вмешиваться в то, что меня не касалось было ниже моего достоинства.

Как бы то ни было - с самого начала нового учебного года эта женщина только и делала, что досаждала Дамблдору проявлениями своего уязвленного самолюбия. Я не понимал, как она может быть столь эгоистичной, чтобы тратить на это его время, которого и без того едва хватало в условиях разгорающейся войны. Защита школы и учеников, контроль за действиями противника, и неведомые замыслы, в которые он посвящал Гарри Поттера, таинственные беседы с Северусом Снейпом, обычные его обязанности, которые директор точно также должен был исполнять - и ко всему этому он был еще принужден слушать стенания истеричной особы.

Однажды она обратилась ко мне «как прорицатель к прорицателю» и спросила, не чувствую ли я надвигающуюся опасность. А потом рассказала, что ее пустые карточные и чайные гадания каждый раз сообщают ей об угрозе, нависшей над Дамблдором. Я не удостоил ее ответом, но понял, что у нее тоже на подсознательном глубинном уровне сработало то ощущение, которое возникало у меня всякий раз при виде директора. Мне было очевидно, что в ближайшее время должно произойти что-то, что неминуемо закончится его гибелью. Только в отличие от нее, я не донимал его бесполезными предупреждениями, так как был убежден, что ему известно об угрозе ничуть не хуже, чем мне. Неудивительно, что он дал профессору Трелони понять, что хотел бы встречаться с ней как можно реже. Это было, быть может и не слишком вежливо, но во всяком случае очень разумно. И скоро наши предсказания и предчувствия сбылись.

События на Астрономической Башне пересказывались Гарри с возмущением и яростью. Дамблдор значил для мальчика гораздо больше, нежели просто учитель и школьный директор. Он был наставником и покровителем, человеком, которого Гарри почти боготворил. Неудивительно, что убийство, совершенное у него на глазах произвело на чистую душу юноши такое действие, что он не смог распознать того, чего не увидели и более взрослые и опытные чем он люди…

К смерти Дамблдор всегда относился с достойным кентавров спокойствием и мудростью. Но что он станет жертвой хладнокровного предательства со стороны человека, которому доверял, было трудно счесть правильным. Среди кентавров вероломство - самое тяжкое преступление, какое только можно совершить. И я в душе негодовал вместе со всеми, мечтая посмотреть в глаза убийце.

Такая возможность представилась мне довольно скоро. Когда новая власть официально провозгласила свой бесчеловечный курс, я понял, что остаться в стороне, как мои собратья уже не смогу. Я был слишком предан покойному директору и не мог забыть то, что он сделал для меня. Мысль, что место Дамблдора займет его убийца, не стала для меня таким сюрпризом, как для других преподавателей. Это логически вытекало из событий на башне. В последние дни перед началом учебного года мне пришлось вместе с деканом факультета Гриффиндор профессором Макгонагалл успокаивать Хагрида, который грозился расправиться с новым директором и его приспешниками сам. Он был искренне предан покойному Дамблдору и ненависть к его убийце переполняла сердце моего доброго друга.

Сивилла Трелони заперлась в своей башне и отказывалась вести занятия. Говорили, будто она пыталась найти утешение в выпивке. Разумеется, после таких попыток ей делалось еще хуже - в таком состоянии преподавать она не смогла бы. Возможно, Сивилла ушла бы из замка вовсе, но ей некуда было идти. Честно сказать, я впервые искренне жалел несчастную женщину. Все шло к тому, что предмет останется полностью на меня. Впрочем, его с равной вероятностью могли и вовсе исключить из школьной программы, хотя я все же надеялся, что этого не произойдет. В конце-концов мне пришлось взять основную часть курсов, а у Сивиллы Трелони должны были остаться лишь те, кого она учила в прошлом году. В крайнем случае она могла вернуться к работе в любое время, хотя я готов был давать свои знания всем детям, кому они нужны…

Несколько дней до первого сентября я провел с Хагридом, после чего с большим трудом все-таки убедил его явиться в Большой Зал на торжественный ужин. Меня лично не интересовало ничье мнение и, уж конечно, я не боялся ни Кэрроу, ни Северуса Снейпа. Мне просто любопытно было взглянуть, как будет себя вести и говорить новоявленный глава Хогвартса.

Выдержка Снейпа поразила даже меня. Держаться с таким хладнокровием среди людей, которые мечтают расправиться с тобой - это вызывало невольное уважение. Я нарочно старался встретиться с этим человеком взглядом. Хоть он и достиг непревзойденного мастерства в сокрытии своих мыслей, но у нас есть свои собственные способы читать в душе человека. И я смог понять, что едва ли все в действительности было так просто, как это казалось людям. Дамблдор являлся умнейшим из них и мысль, что он мог попасться в ловушку казалась абсурдной. Скорее я мог поверить в тайный план, некое соглашение, заключенное между директором и этим человеком. Тогда отсюда следовал вывод, что и все его распоряжения подчинены неким секретным замыслам, которых никто не должен знать… Не скрою - меня заинтриговали мои предположения и я решил внимательно следить за всем, что происходит в школе, чтобы понять, верны они или же нет.

Время на прорицания, как учебный предмет было сокращено, что, опять же, не стало неожиданностью, учитывая отношение Северуса Снейпа к Сивилле Трелони. Поэтому я получил достаточно времени, которое мог посвятить наблюдению за новым директором. И поскольку теперь я оказался гораздо ближе к нему, чем прежде, мое внутреннее ощущение говорило гораздо больше. Я был убежден, что у него какая-то тайна на сердце. Причем знал ее только один-единственный человек - Дамблдор. Именно с этим наверняка и было связано его доверие. Но что могло заставить такого волшебника как Дамблдор поверить человеку, виртуозно умеющему притворяться и лгать, о чем великий директор прекрасно знал? Некоторое время я, к своей досаде, не мог отыскать ответа на этот вопрос.