Смагин провожал взглядом удаляющуюся спину дружинника и медленно сворачивал мерный складишок. «Второй раз Никита спасает меня от верной смерти. Чем я заслужил такое благоволение со стороны княжьего человека. Просто потому, что он человек хороший? Может, и так. Хотя, сейчас это не важно, нужно действовать. А не рассуждать. То-то мне так не хотелось идти в церковь. Чувствовал же. А чуть не пошел. Благодарить надо Никиту. Эх, выживу — непременно отблагодарю». — Смагин выдернул чопик и, пригнувшись, вошел в будку.

Собрался быстро. Пока кидал в котомку сапожный инструмент, заготовки на сапоги, рулон дорогой кожи, немного продуктов: сухарей, вареную репу, что готовил себе к обеду, сообразил, что он уже давно готовился к уходу. Где-то в подсознании он не раз отбирал мысленно, что в случае нужды брать с собой в первую очередь. Потому и уложиться в дорогу сейчас труда не составило. Закинул котомку на плечо и вышел, снова заперев дверь на деревянный колышек. Сосед Полкан окликнул:

— Куда это ты на ночь глядя, никак подругу нашел?

Клёнка тона не принял. Приблизился к Полкану вплотную:

— Ухожу. Ищут меня. Присмотри за будкой. И жену попроси, пусть за домом приглядит. Лады?

Полкан сморгнул первую растерянность:

— Хорошо. Не знаю, кто тебе эти глупости наплел, но не сомневайся, присмотрим за твоим добром. А в дом к тебе я, может, своего старшего заселю с женой молодой, и тебе и мне спокойней будет.

Клёнка легко стукнул друга под ребра кулаком и, развернувшись, пошагал между рядами. Полкан с тревогой смотрел ему в спину, пока Смагин не скрылся в толпе. Потом он качнул головой: «Эх, Клёнка, Клёнка» и тряхнул подносом с петушками:

— Кому петушков, золотых гребешков, налетай, рты не разевай.

Из города вышел на удивление легко. Укрывшиеся от недавнего крепкого дождя ратники так и сидели в дежурке. Только один махнул ленивым взглядом через маленькое окно-бойницу и отвернулся. Оказавшись за городской стеной, Клёнка шумно выдохнул воздух и мысленно приготовился к дальнему пути. До Коломен не близко — пятьдесят верст слабо накатанной дороги через лес да три речки, с перевозчиками и с одним паромом. Смагин рассчитывал добраться за пару дней. «Только бы по дороге никто не споймал, — размышлял он, перебираясь через завал старых, почти сгнивших стволов на окраине леса, — особливо опасно на переправах — могут ждать. Если удастся проскочить, считай, спасся. Там община, тесть с тещей, жена с детьми, там староверы, они своих не выдают, а попы туда не суются. Во всяком случае, пока».

Дорогой Смагин не пошел. Знал, если его начнут искать, то в первую очередь здесь, по пути на Коломны. Кленка свернул с травяной тележной колеи, размокшей и превращающейся под ногой в болотину, саженей на тридцать и шагал вдоль нее, используя дорожную вырубку, как ориентир. Можно было сразу за городом переплыть где-нибудь через реку, благо, вода не ледяная — жара спала только на днях и речка еще не совсем застыла, а затем двинуться напрямки через лес. Так до Коломен ближе верст на десять. Но он ни разу этим путем не ходил, лес за рекой не знал и побоялся заблудиться. «Вдоль дороги хоть и дольше, и опасней, но зато надежней», — определился он.

Мокрые после дождя сосны и лиственницы сливали на моментально промокшего Клёнку потоки дождевой влаги, под ногами проваливался отсыревший мох, сапоги тоже скоро набрали влаги и отяжелели. Смагин крепился. К семье он был готов идти хоть всю ночь, если позволит лес и хватит сил.

Отряд из десятка дружинников показался на дороге уже в сумерках. Клёнка заслышал легкий перестук и чавканье в грязи подкованных копыт еще издали и при их приближении уже стоял за толстой сосной, прижавшись спиной к ее скользкой коре. Он слышал тихие голоса — дружинники вполголоса переговаривались. Слов Смагин, как ни напрягался, разобрать не смог. Копыта прочавкали мимо и начали затихать, удаляясь. Он выглянул. Дорогу отсюда видно не было, только свободное от деревьев пространство угадывалось в нарастающей темноте. Городскому жителю казалось, что в лесу стоял неумолчный, непривычный гул. Скрипели покачивающиеся деревья, тяжело шумела отяжелевшая от сырости листва и ветки. Кричала где-то вдалеке перепуганная сойка, дятел перепрыгивал со ствола на ствол и постукивал, проверяя наличие жучков. Что-то кряхтело и вздыхало в глубине чащи, то ли тот же ветер дышал очистившимся после ливня воздухом и не мог надышаться, а, может, хозяин леса — леший обходил владенья и попугивал птах, да невольных путников, каким и был в этот вечер Смагин. Клёнка оттолкнулся спиной от гладкой, словно натертой камнем, коры, на которой он оставил мокрое пятно спиной, и шагнул в сгущающуюся прямо на глазах темноту.

Он остановился, когда совсем почернело и передвигаться по темному лиственному лесу, сменившему хвойный, к тому же заваленному буреломом, было уже просто опасно. Небо, затянутое свинцовыми тучами, грозно нависало над головой, готовое в любой момент пролиться дождем. Как не хватало хотя бы лунного света, с ним можно было двигаться дольше. Пройдя еще несколько сажень, он запутался в сырой и хлесткой бузине, кое-как выбрался из нее и остановился из опасений выколоть глаза или поломать ногу. И только присел на сырую покачивающуюся под его весом валежину, как понял, что скоро замерзнет. Сырой крепкий ветерок гулял между осиновых и березовых стволов, шумел в вершинах, пробирался под мокрую рубаху и студил разгоряченное тело. Клёнка с тоской оглянулся по сторонам. Недалеко проходила дорога, и разводить костер поблизости от нее было бы сумасшествием. Он поднялся, решив отойти подальше. Оглянулся, заметив направление, и шагнул в темноту. Передвигаться в кромешной черноте оказалось крайне тяжело. Он двигался почти на ощупь, старательно отсчитывая сажени и тихо матерясь, когда следующая тяжелая и мокрая ветка била по лицу наотмашь. Наконец, удалился саженей на триста. Ползая по земле, насобирал немного сырых веток, мха, стараясь выбирать посуше, насколько это вообще было возможно в отсыревшем лесу, уложил ветки шалашиком, подсунул мха и замерзшими руками поднес к сооружению кресало.

Искры летели исправно, шипели кусочки мха, ругался сквозь зубы Клёнка. Он пробился над дровами изрядно времени, измучился, но костра развести так и не сумел. Мысленно плюнув на безнадежную затею погреться, он заставил себя смириться с холодом, пробирающим насквозь, с невозможностью полноценного отдыха и дрожащий и немного напуганный уселся на поваленный ствол, рассчитывая здесь и дождаться рассвета.

Наверное, он все-таки задремал. Совсем ненадолго. Первый же луч солнца, осветивший дальние макушки тяжелых туч, заставил его вздрогнуть и, поймав сознанием накренившееся тело, быстро открыть глаза. Лес парил. Теплый солнечный ветерок дохнул в лицо Клёнки освежающе, и он, почти не осознавая что делает, подскочил на затекших ногах и, не замечая побежавших по коже уколов, с трудом распрямился и восторженно воздел руки к небу: