Вавила откинулся от стола и почесал пальцами кончик носа. Помолчал что-то прикидывая. Никита его не торопил, понимал, не о себе беспокоится друг — о деле. Соображает, как сходить в село, не вызывая ненужных подозрений. Наконец, уронил тяжелые руки на колени:

— Ладно, схожу сам. У меня штук пять ножей бесхозяйственных лежат — прикинусь, будто заказчик из Коломен их забрать позабыл. А я волнуюсь, да и рассчитаться за работу пора бы. Вот и повод отнести. У меня и еще дело есть туда. Все ждал, что один человек сыромять принесет соседу моему, а он что-то задерживается, кузнец поднял глаза. — Книги у меня лежат. Случайно попали. Ныне опасно письмена предков хранить. Не дай Бог заподозрят в чем-то и найдут. Я и так-то не на хорошем счету у попа нашего. Косится уже. Спрашивает, что в церковь не хожу.

— А ты что?

— Говорю, что некогда, металл остывает. Или наоборот, греется. Не отойти. Ну, да это все до поры, до времени, — он хлопнул ладонями по коленям, — и ладно. Надо, в общем, эти книги в надежное место переправить. К волхву Белогосту в хранилище. Давненько я его не видал. Уж не знаю, жив ли?

— Боевой старик. Умный. Такой еще нас переживет.

— Я бы не против. Кому-то знания наших предков надо хранить.

— Это несомненно, — Никита допил кисель и глухо стукнул глиняным донышком по столу. — А книги, случайно, не Смагин принес?

Вавило тревожно приподнял бровь:

— А ты откуда знаешь?

Дружинник усмехнулся:

— Видел его, когда он их в слободу нес. Мог бы по-глупому попасться, да на его счастье Микола мне поручил его корзинку проверить.

— Повезло парню.

— Ага, а притворяться совсем не умеет. Уши от страха так раскраснелись, я думал, вот-вот вспыхнут. Но пронесло.

— Что не вспыхнули, или, что не поймали.

— И то и другое, — Дубинин улыбнулся и собрался вставать.

В горницу вернулась Светозара с тяжелым горшком в руках и с усилием опустила его на лавку. Ее слегка выпирающий живот говорил о скором прибавлении в семействе друга. Дубинин мысленно порадовался за него, вслух, однако, решил ничего не говорить, чтобы не сглазить еще не рожденное дитя.

— Не помешала? — она вытерла обратной стороной ладони капельку пота на виске.

— Вестимо, не помешала, хозяюшка. Это я вот, припёрся, Вавилу от работы отвлекаю, — он встал и подтянул рубаху под поясом. — Да и тебе в доме наследил.

— Ну, ты скажешь тоже, — она смущенно глянула из-под бровей. — Мы тебе завсегда рады.

— Точно, болтаешь, не весть что, — Вавила тоже поднялся. — И так редко бываешь. Оставайся ночевать. На ночь глядя не отпустим.

Никита поклонился хозяевам:

— Я бы с пребольшим удовольствием, но увольнительная у меня только до завтрашнего утра. Придется на вечер и отправиться. К тому же если сейчас выйду, то у полуночи буду в городе. А ночи ныне светлые, не заблужусь, — дружинник потянул входную дверь на себя.

— Ну, как знаешь, Никита. Надо, так надо, — Вавила вышел проводить друга.

На улице мальчишки лет по десять-двенадцать стреляли из детского лука в ствол разросшейся на окраине слободы сосны. Среди ребят Никита узнал и сына Вавилы, Рослю. Он, помладше большинства ребятишек, ковырял пальцем старую балку на прясле, спокойно ожидая своей очереди. Увидев взрослых, ребята вежливо поздоровались.

— И что это вы делаете? — Вавила остановился у прясла.

Паренек светлый, как ясный летний денек, чуть выше других легко ответил:

— Тренируемся, дядя Вавила.

Кузнец приблизился к ним вплотную:

— Что тренируетесь, то хорошо, только вот зачем дерево живое мучаете?

Паренек растерялся и повел глазами в поисках поддержки по товарищам. Но и они повесили белесые длинные волосы, спрятав в них покрасневшие лица. Росля открыл рот в изумлении, да так и стоял. Паренек наконец выдавил почти с испугом:

— Так, нежели ему больно?

— Неужто, ты не знаешь? Плохо же тебя дед учил.

— А у меня нет деда. Погиб в прошлом годе, — парнишка сердито отвернулся.

Вавила переглянулся с Никитой. Оба помнили тот прошлогодний случай, когда варнаки напали на двух купцов, что переезжали в соседний град на торжок. Оба тогда остались в живых, хоть и добра лишись. А вот извозчик их, нанявшийся вместе с кобылой и телегой на переезд, погиб. Разбойники хотели увести и лошадь, а он встал грудью на защиту кормилицы.

— Так ты Прохоров?

Тот подозрительно сипнул носом и только кивнул головой.

— Ну, ребята, для дерева это все равно. Кто не слышал, так послушайте, а кто знает, и второй раз закрепить не облезете, — Вавила пригладил двумя руками расползшийся под головотяжцем волос. — Всякие деревья и травы, и даже камни — живые. И души у них есть, как у нас, только другие уровни что ли. Более низкие. Так вот, им тоже больно бывает. Деревья ведь даже плачут, когда их рубят, никогда не слышали?