– Да что ты делаешь? – я возмущаюсь. – Зачем ты так? – А сам на Пахома смотрю и думаю: вот сейчас Пахом развернется да ка-ак даст по харе Жорику. Жорик тут и с копытков – переломиться! Не-а!

– А-а, ты, Иосиф смерти моей хочешь? Пахомушку жалеешь? – мысли мои читает Жора и смеётся. – Да мне самому жалковато! Ха-ха!.. Ну, Пахомушка, Бог Троицу любит! Тьфу! Убери и на нонча хватить! Во-от, Иосиф, какая у него вера, у Пахомушки. Ты у него хоть кол на голове теши, он тебя и пальцем не тронет! Ха-ха! Дурак!

– мат-размат. – И я не пойму, что же ты такого сотворил, чтобы тебя в тюрьму посадили, а, Пахом?! Признавайся, Пахом! – Мат размат!

– В бараке нашем все диву давались, какие отношения были между этими земляками! – рассказывал отец. – И когда видели, как Жора измывался над Пахомом и как тот пальцем в свою защиту не шевелил, руками разводили: «За что же он сел? Да он муху не обидит!» Но эта тайна существовала недолго. Вскорости оттуда, с той стороны Волги, пришли такие подробности.

Значит, жили Жора с Пахомом в одном селе. Село называли… да я не помню – сто лет прошло! С детства с Жорой они были и соседями, и неразлучными друзьями. И на клыросе вместе пели, это точно! Да только один ушел влево, а другой так направе и остался. И стояла у них в селение церква, куда Пахом этот ходил. Но вот в… тридцатых начали все церква рушить. Я жа помню, как нашу Нехаевскую церкву Ивана Богослова разрушали. Это в тридцатых было. Знаете, сколько народу собралось?! Много и много, но больше, конечно, старухи. Я, честно признаться, в гущу не лез, поодаль отстоял, но всё видал. Все вокруг просили и стыдили крушителей:

– Да чего же вы делаете?! Сами с ума посходили – ваше дело, зачем жа всех за собой тянете?!

Тот, кто на колокольне был, Солонский. Я его знал. Там, в Солонке, первая ячейка была этих, революционеров! Оттуда много чего пёрло к нам на хутора, – на некоторое время отец замолчал и голову опустил. Вздохнул глубоко и вскинулся. – Водины, Паша, рядом жа были. А в Солонке я, я табе говорил, сапожному делу обучалси. Вот. Так тот, Солонский, на колокол забрался и во всю глотку заорал:

– Долой Бога!

Колокол тут и оборвался, и когда он начал падать, краем зацепился за постройки, развернулся и полетел. А полетел боком, так что придавил колокол энтого комсомольца. Насмерть! Он и пикнуть не успел! У него, у энтого комсомола, аж весь язык изо рта вылез! Правда-правда! Вот этими глазами видал! Сразу насмерть!

А с Пахомом другая картина вышла. Он шел мима своей церквы, с налыгычем. Ну, говорили, верёвка у него длинная в руках была. Ага, идеть сабе, о чем-то думаить, а тут, глядь, комсомольцы гужуются, решают, с чего бы им начать церкву крушить. А было этих крушителей человек десять. И бабы с ними, с крушителями, а как жа без них!? Первые смутьянки!

– Да что ты, Иосиф, первые! А вы вторые? – воспротивилась мать.

Семья наша на этот день из четырех человек – отец, мать, сестра и я, уже отобедали, сидели за столом и слушали отца. Это было удивительно, что отец вдруг разговорился, до деталей и тонкостей начал вспоминать о прошлой своей жизни. В те минуты родитель мой предстал совсем в ином образе…

– Хе-хе! – посмеялся отец. – Я слыхал от умных людей, дескать, первая смутьянка была… как её? Жора мне всё и рассказывал, а он, гад, умный был! Ну как её? Самая первая краля на земле была, Павло? Ты у нас два института закончил!

– Ева…

– Ага-ага! Ева!

– А уж Адам был такой телёнок, такой телёнок! Не при детях будет сказано: не знал, что и делаить? Прости, Господи! – мать достойно отстояла женскую половину всего человечества и перекрестилась на образа. Она, в отличие от отца, окончила Лобачевскую школу-семилетку, и, имея прекрасную память и пытливый ум, по хуторским меркам, была образованным человеком.

– Вот-вот! В дураках Адам и оказалси, как баран и вляпалси! – отец значительно потряс пальцем. – А если б он её не послухалси, Еву, и вовремя очухалси бы, и сказал бы ей: «Ева, ты что творишь, дурочка такая?!» …

– Пап! Ты сейчас всю историю рода человеческого перекроишь!

– Чего-чего? Не-ет, Паша, я вот часто про это думаю, а если б…

– Не уходи в сторону, а? – настойчиво перебиваю я. Родитель мотнул головой.

– Про Пахома, ага! Вот он идет, а народу вокруг церквы полно, кто против крушения, и Пахом жа тут подошел. И стали их уговаривать, крушителей, дескать, что вы вытворяете? А комсомольцы только: «Га-га да ги-ги!» А начали они с икон. Кто-то из них вынес иконы и бросил на землю, дескать, топчите! И тут Пахом встал! Он энтого, какой иконы на землю бросил, он его пристукнул до беспамятства и на травку положил. Видя такое дело, на него нападать эти крушители стали, на Пахома. А он того, кто с кулаками на него наскакЫвает, пристукнет и на травку кладёт, рядышком с первым. Да так навалякал, всех восьмерых мужиков на травку жухлую и положил. Осень-то была! А бабы, смутьянки, бегають вокруг кучки и как черти бешеные сигають и оруть: «Караул! – дескать, – Убивають!»

А Пахом всех восьмерых в одну кучу сложил и связал своим налыгычем! Вот, Паша, какая силища была у человека! Восьмерых! Кубыть рассказывали, какой очухается, а Пахом опять его, ладошкой прихлопнет и вяжет сабе кучку…

– Мг! – опять вступила мать. – Да Антон Епифаныч, Царства ему Небесная, прадед ваш, Паша, он такой силой обладал!..

– Мама! – взрываюсь я. – Ну дайте про змея историю дослушать до конца!

– Ладно, – соглашается мать. – Только ты ЧАЙКЮ завари нам?

– Подожди с чаем! Ну, сейчас!.. Пап!