– Фу ты, Иосиф! – воскликнула мать. – Ну, какую ты гадость рассказываешь детям? Я жа опять спать не буду! Пашка, ты будешь чай заваривать?!

– Мама! – отчаянно восклицаю я. – Ну, подожди, а?! Вода у вас кипит?

– Щас закипить…

– Мама! – Таня обращается. – Давай дослухаем?

– Да слыхала я эту историю! Он мне не раз её уже рассказывал. Как расскажет, так у меня целый месяц, а то и два, змеи из всех щелей лезуть! С язычками!

– Вот-вот! А ты думаешь, нам там всем легко было? Мы там все обрадовались, когда она вылезла! Мороз по коже продрал! Змей я сам с детства видал-перевидал, а тут – из живого человека выходит! Ты када-нибудь видала?

– Не видала и видать не хочу!

– А-а, а когда он стал в нашу сторону поворачиваться! Вот так! И язычком… – отец развернул растопыренные пальцы и, так вышло, в лицо матери…

– Да тьфу, ты! Иосиф, ты, что ли нарочно это делаешь?!

– Слабонервных просим удалиться! – командую я.

– Я, можа, слабая, но не нервная и удаляться никуда не собираюсь! Чай заваривай! – мать перехватила командную инициативу.

– В этот день, Паша, змей вылез на немного, – продолжил отец. – Он, гад, осмотрелся и опять ушел в чрево. Но все удостоверились, что змей сидить в человеке. Точно змей! А не какой-нибудь червяк навозный. А на второй день он вылез больше чем наполовину. И долго мы его не ждали. Жора ещё зубами скрыпел, потом мотнул головой, а рот раскрылся, как сам по себе! Этот змеище уж так не присматривался, как в первый раз, а сразу к ягоднику обратился. Половина его у Жоры в чреве оставалась, а половина, его к ягодкам качнулась. И тут Жора так замычал, так застонал, выдавил такое, что мы тут в кустах чуть не попадали, а ворона с соседней вербы вылетела, как глупая! Тоже то ли каркнула, то ли ойкнула, правда-правда! – и как-то боком, боком улетела.

– А вот про ворону, Иосиф, ты мне не рассказывал, – вставила мать.

– Да как жа я табе не рассказывал?

– Про ворону? Какая ойкнула и боком полетела?

– Про ворону! Какая…

– Папа! Оставьте вы ворону с её боком! А?! Мам?! – иногда наши родители могли спорить между собой из совершеннейшей чепухи! Как вот сейчас! А ворона летела боком или не боком?!

– Ага, Паша! – отец легко переключился на меня.

– Змей жа качнулси и… – отец вновь вскинул пятерн юи посмотрел на мать. – Ну как ту не покажешь?! Мы потом все сошлись во мнении что змей готов был Жорика цапануть! Вот ведь, сволочь какая! В нем жа сидить и его жа хочет кусать! А?! Он вот так завис над глазами, – родитель растопырил пальцы.

– А чего, пап, у этого Жорика в тот момент глаза были открытые?! – спросила сестра.

– Глаза? Вот в том-то и дело, – отец замолчал. Мне казалось, что он воспроизвел в памяти уж который раз эту жуткую картину и после непродолжительной паузы выдохнул, – открытые!

– О, Господи! – выдохнула и мать. – Божья кара!

– Во-от, – отец теперь посмотрел на мать с благодарностью, как на понятливую женщину. – Мы потом его спрашивали, а видал ли он, как змей смотрел на него? Жора не говорил и ни да, и ни нет. И на этот день змей залез во чрево. Жора замолчал вообще! Когда его привезли, с вечера и всю ночь с ним был Пахом. Всю ночь Пахом читал молитвы! Жорик ни разу ему и ничего не сказал. Не плевался, не орал. К нему подходили и другие заключенные, но ни на кого Жора не смотрел, только на земляка своего Пахома. Я много думал про то, и понял, что Жора увидал глаза этого змея. И он его победил, змей. Сломал! Представляешь, Паша, в десяти сантиметрах от тебя сверху змеиные глаза, да ещё язычок вот так дрожить!?

– Ну, ты что, Иосиф? Заканчивай уж! Табе, я гляжу, аж нравится, с этим змеем! – мать настойчиво прерывает ткань отцовского повествования…

– Ага-ага! Щас дорасскажу! И вот на третий день змей вылез быстро. Мы даже устроиться как следует не успели, змей выполз изо рта Жоры и перелез в ягодник. Жора, как говорят, и пикнуть не успел! Ни зубами не скрыпел, ни орал и мы все забыли, зачем мы все тут собрались. Нам каталку тянуть, а мы все, как притупленные, на змея в ягодах пялимся! Потом уж тот старый врач ухватил верёвку, и её тут сразу все увидали. Даже Кайзер ухватился. И ка-ак дернули каталку с Жориком, да чуть не перевернули её вместе с Жориком! Все зашумели, кусты затрещали, кто-то крикнул:

– Змея ловите! Змея! – да Кайзер сам и кричал! – Из его же тюрьмы бегуть! Ха!

Змея поймали и заспиртовали его в стеклянную, … нет, не банку, таких тогда банок, как сейчас, не было. В колбу! Заспиртовали и выставили на видное место. В клубе. Было у нас помещение, клубом его и называли. Там нам политические дела втолковывали и всё такое: тоси, боси! Учили советскую власть любить! Ха!

– А Жора? – спросила Таня.

– Жора? Жора, Таня, после того собралси помирать! Его уж и не трогали в своём закутке. Он до того изменился! Стал совсем другим человеком. У него лицо поменялось. В глазах теплота какая-то появилась. И стал наш Жора, как дитё! Беспомощный. Он ругаться перестал, кричать и плеваться, и всё просил Пахома, чтобы тот читал ему молитвы. Как-то подозвал меня к себе…

– Он, чего, лежал что ли? – опять сестра спросила.

– Лежал, Таня, лежал. Да там, Таня, всего ничего прошло после змея, как он и умер. Ага! Вот позвал, за руку взял меня и говорить:

– Прости меня, Иосиф.

– За что мне прощать тебя?! – удивляюсь я. – Ты мне зла никакого не причинил.

– За всё прости!

Он у всех прощение просил. А вечером перед смертью своей с Пахомом они запели – «СО СВЯТЫМИ УПОКОЙ». А тогда же все верующие были, и вдруг все в бараке молиться стали, кто-то и ещё запел. И так всё стройно стало выходить! Помню, я аж растерялси и заплакал, и так плакал, так плакал! – отец запнулся, глотая и заглушая предательские слёзы. – И мне было стыдно, а остановиться я не мог. И мне казалось, что из меня хтой-то тоже вылез. Правда-правда! Не помню почему, но вот так всё и было! И мне после слёз энтих так легко стало! – отец опять замолчал. Таких глубинных признаний мы от своего родителя никогда не слышали.

– Ну а что же ещё за страшная история произошла? С ремённой передачей? – я попытался увести отца от его сокровенных признаний.

– Страшная?! – улыбнулся отец и машинально пригладил скатерть. – Да ты знаешь, Паша, после того в Дворянском в тюрьме я пробыл ещё… дня три. Не больше! И меня, я прям вот и не ведал, и не гадал, освободили досрочно.

– За подписью Вышинского, – вставила мать. – У меня и бумажка есть, показать?

– Да подожди, мам, с бумажкой, потом! Пап?!

– Это уже был разгар лета, самая наша работа пошла. Я только из одного конца плантации успевал до другова ездить, за установками смотреть. Если Кайзер выезжал на плантацию, с Кайзером мы и ездили на лошадке моей хромой. Я жа говорю, что Кайзер больше был, как председатель колхоза. Ему зачем на дизеля смотреть? У него жа – люди! А он сам, сам за всем присматривался! За людьми, за имуществом. Врагов у него, считай, не было. Хто бы мог ему и за что мстить? А тут так вышло, у нас туда, к Умёту, крайняя поливальная установка ремнём забила. Ослаб ли, чё? Ремень. Помнишь, как на мельнице в Нижней Речке иногда ремень бил? Нет-нет, а потом как ослабнет и начинает буксовать и хлопать?