Альбус кивнул, схватив Берти, и бросил порох.

Поединок.

— Где ты был?!

Он только вошел в гостиную, едва успев стереть довольную улыбку с лица, а мать уже материализовалась рядом. Конечно, поджидала.

— Где ты был?— она была бледна, впрочем, как и всегда, и комкала в руках носовой платок. Опять ревела, вот отец не видел…

— Гулял,— он постарался сдержать презрительную улыбку.

— Где?

— Не помню,— отмахнулся он, беря бокал и наливая в него Огневиски. Ему нужно было расслабиться, да и он заслужил сегодня…

— Отец тебе запретил,— она не решилась ударить его по рукам, как делала это тысячу раз тогда, еще «до»…

— Он и не видит. Что тут нового?

— Она звала тебя,— сразу же погрустнев, отчего он поморщился, произнесла мать.— Не уходи больше, не повидав ее…

Презрительная улыбка все-таки скользнула по его худому, почти незагоревшему лицу.

— Что соглядатаи?

— Да что с ними будет?— пожала плечами мать, видимо, успокаиваясь. Правильно, нечего вмешиваться в его дела.— Отец сегодня был в больнице, ты бы тоже сходил…

— Зачем?— насторожился он, с детства ненавидевший Мунго, да и проведенные там несколько месяцев он никогда забыть не сможет. Да и не захочет…

— Ты же знаешь, что…

— Да оставьте вы его в покое!— рыкнул он, расплескивая остатки Огневиски и со стуком ставя на столик бокал.— Лучше бы ею занимались.

— Сынок…— голос матери дрожал. Он уже давно был таким, словно в ней что-то надломилось тогда, четыре года назад. И этого он тоже не забудет…

Ничего, мама, все изменится. Сегодня он окончательно в это поверил.

— Я к ней.

— Хорошо,— мать грустно улыбнулась.— Если она… если…

— Мам, все будем хорошо,— и он покинул гостиную. Он быстро миновал холл, пересек коридор и по боковой лестнице поднялся в светлую спальню, куда вернулась жизнь.

Здесь стало так, как прежде, когда она была всегда рядом. Он входил к ней, садился у ее ног и прижимался к ее коленям, а она чуть небрежно перебирала тонкими пальцами его волосы, о чем-то говоря. Он даже не слушал ее — он упивался ее голосом и ее прикосновениями.

Той осенью все изменилось: четыре года пустоты, когда он приходил сюда и сидел у пустого кресла, зябко обнимая колени. Словно свет его жизни погас, словно разбили идол, на который он молился, словно у него отняли смысл его жизни.

С ранних лет она была для него всем. Он даже не знал, почему. Она появлялась в комнате, и он переставал плакать. Он делал все, о чем она просила. Она была самой красивой и самой умной, она никогда не ошибалась. Она легко могла расправиться с любым его обидчиком. Она позволяла обожать ее и быть рядом, взамен он был готов ради нее на все. И ее боль была его болью. И ее враги были его врагами, и он был готов убить тех, кто отнял ее у него. Но она сказала «нет, пока не время», и он подчинился. Как всегда.

А теперь в этой комнате, как и в его жизни, опять был свет. Она сидела в своем кресле и смотрела на него своими прекрасными, как снежинки на ветру, глазами. Красота ее почти не поблекла — об этом позаботились родители, вложившие кучу галеонов в ее содержание. И взгляд ее был тем же. Сейчас… Но об этом он старался не думать, потому что он все исправит, ведь он может сделать для нее все.

— Мать сказала, что ты звала меня,— проговорил он, по привычке устраиваясь возле ее ног, закутанных в плед. Она лишь хмыкнула, и он дернул уголком губ, понимая, что она все так же замечательно исполняет свою роль. Сейчас… Он опять отмахнулся от этой неприятной мысли — теперь он сможет ей помочь.

— Как ты?

— Что нового?— спросила она над его ухом.— Где ты был?

Это уже был не вопрос матери, от которого можно отмахнуться. Это была она, и он должен ответить. Тем более что она не хочет говорить о себе, о том, что с ней сделали они…

— Вокруг полно министерских псов,— пожал он плечами.— Но о подземном переходе они не знают.

— Ну, еще бы, откуда бы им знать… Куда ты ходил?

Он мог ответить, откуда: кроме них двоих, был еще один человек, знавший об этом проходе, потому что это он однажды, умирая от скуки, смог найти туда вход. Но об этом человеке в этой комнате говорить не стоило. Даже думать…

Он промолчал, пытаясь оттянуть момент своего триумфа.

— Я могу тебе помочь. Теперь я могу всем вам помочь…

— В смысле?— она насторожилась, пальцы замерли в его волосах.

— Ты поправишься,— он встал, с улыбкой глядя на ее чуть встревоженное сейчас лицо. Она умела скрывать свои эмоции, но несколько лет в изоляции все-таки наложили свой след на ее умение держать себя в руках…

— Я не больна!

— Ты станешь прежней, он тоже,— он еще не был готов раскрыть ей все, но скоро придет это замечательное время.