– Да, боже.

А если он напишет этот роман, то и Вольфрам, и Кретьен, и еще многие станут его собратьями, и зависть уйдет навсегда...

– Боже, я сделаю?

– Стой смирно.

Гебхардт Шванк ощутил, как высыхают и удлиняются ноги, превращаясь вроде бы в суставчатые тонкие трости. Его все тянуло вверх, а руки и плечи стало сильно и ритмично колоть, словно бы изнутри его кололи толстыми шильями. Потом так же заболело и все тело, и Шванк вспомнил о Железной Матери на одной из столичных площадей. Потом резко сплющило голову и рвануло вверх, вытягивая шею; он сложил ее почти вдвое, сопротивляясь тому, чтобы прыгнуть в воздух. Посмотрел вниз, на себя - но там были лишь белые ажурные перья и чешуйчатые ноги коленями назад с тремя очень длинными и широко расставленными пальцами. Попытался свести глаза - теперь он видел почти все, даже то, что сзади - и там был клюв, мощный, треугольного сечения, похожий на удлиненное лезвие клевца. Шванк в ужасе заорал - но и это был незнакомый и безобразный крик цапли.

– Успокойся.

Бог сбросил шляпу, но оставил клетчатый плащ. Лицо его казалось юношеским или лицом андрогинна - глаза поднимаются к вискам и зеленее, чем у Шванка, нос длинноват и изящен, как было модно у придворных дам; лицо вверху как бы женское, а снизу - мужское. Оно ни овальное, ни треугольное, и кожа его бледновата и на носу и рядом покрыта веснушками. Каштановые кудри напоминают руно и прически модниц из свиты Моргаузы... А он, Шванк, значит, стал хищной цаплей с зеленоватыми глазами...

Бог резко присел и взмахнул полами плаща - и тогда у ног обновленного Шванка пригнул шею и зашипел в ярости большой белый гусь. Шванк неожиданно, не прыгнув, взлетел, ринулся вверх, оттолкнулся от дубовой ветви и сделал три суматошных широких круга.

– Прекрасно!
– прозвучало у него в голове, - Теперь лети выше, шире... Лети. Смотри.

Гебхардт Шванк кроме испуга чувствовал еще нечто незнакомое - странное пьяное счастье. Чуть позже, когда мысли его прояснились, обрели направление, он взлетел много выше и расширил круг. Воздух подпер его снизу, поиграл перьями и удержал. Он как бы плыл в воде, но летать было куда легче.

Он видел, как некий цыганский раб прячется со своею собакой в канаве, и его укрывает туман; как странствующий рыцарь оставляет мешочек денег поверженному противнику; как жрец с как бы присыпанной красным перцем головою выходит ночью к колодцу попить воды. Потом последовали события, события, события - легкие, стремящиеся друг к другу, пожелавшие развернуться. И они вдруг перестали течь легко, а потом остановились вовсе.

"Все, трувер!
– прозвучала мысль, - Теперь возвращайся!"

Гебхардт Шванк послушно отяжелел и вытянул длиннющие ноги. Он мягко встал на землю и оказался чуть похудевшим некрасивым толстяком в синем плаще почтенного наградами певца. Рядом стоял шут-андрогин, и плащ ему был коротковат.

Лицо божества улыбалось опять, треугольной улыбкою, а локоны пошевеливал ветерок. Гебхардт Шванк, жалея о чем-то потерянном и избывая испуг, разозлился:

– Ну, боже... И ты хочешь, чтобы я, кастрат, писал о том, как один упертый кабан возжелал другого и создал ему... место жизни... место воплощения? Ну и ну, и слов-то таких нет, провались земля и небо!

– О, какие фразы, трувер!

– И как другой пугливый кабан создал лабиринт лесных путей, чтобы не сидеть под каблуком у жены, так?!

– Не только.

– Что еще, боже?

Мне нужна связь между страстями людей и тем, что происходит среди богов.

– Ничего себе! Я жоглер! Ты можешь понять это - я же сочиняю всякую похабщину для этих течных придурков, пропитанных похотью! Она устаревают уже через неделю. Какой роман? Зачем? Почему я?

– Ты напишешь только один роман.

– И что потом? Годами петь старые песни, ставить дряхлые шванки? Они устаревают уже через неделю, и зрители бросаются тухлыми яйцами и камнями.

– Но у тебя будет роман.

– Ага, очередное нудное "Восстановление Трои". Кому это нужно?!

– Мне, трувер. Мне.

– Для чего?

– Как знаешь. Если не нравится "Троя", пиши по образцу "Копья и Чаши". Ты же знаешь Вольфрама...

– Почему не он? Почему я?

– Я не обязан объяснять свой выбор. А ты не обязан ему радоваться.

– Ох... Как твое имя, боже?

– Если б ты спросил раньше, я бы сказал. А теперь возвращайся. Лес Аннуин извергнет тебя почти в самом городе Храма.

– А сказки?

– Роман. Иди в город. Мне нужен еще кое-кто, ты их увидишь. Слушай и беседуй.

– Но что...?

– Не беспокойся, я помогу.

Дальнейшее жонглер видел словно бы со стороны, глазами-желудями дуба.

Белый гусь шумно взлетел и лег брюхом на темя Шванка. Опустив крылья, он стал похож на головной убор замужних женщин - тот, что с ушками и назатыльником. Гусь стал убором, а убор словно бы просочился сквозь вздыбленные мягкие волосы, окутал череп и исчез. Только голова Шванка с тех пор выглядела так, будто он только что встал с дырявой подушки и пока не совсем проснулся.