Шрифт:
Да, да! Согласен! Полное Говно! Покуль даже читать бы не стал! Но — не стоит давать рецензии школьнику из восьмидесятого года. Чем нас пичкали, то мы и писали. Хотя наш кругозор был совсем не узкий — это заметно даже в этом шуточном, предназначенном только для посвященных, наборе рифм. Ведь, откуда не возьмись, появляется и такое:
Я хотел бы признаться в любви, Снова добрым стать, милым и нежным. Но кому? — все куда-то ушли. Вот, оставили, даже одежду…Кроме «Литературной газеты», которую выписывали мои родственники, были ещё и журналы «Химия и жизнь» и «Наука и жизнь» («Охота и охотничье хозяйство», разумеется, тоже были, но к творчеству они имели косвенное отношение). В этих журналах новшества науки и техники нам особенно были интересны, потому что они, как правило, меньше всего забивались политикой, и, умея читать между строк, можно было черпать «потустороннюю» информацию. Согласитесь, что это немало! А дух саботажа, провокации и нетерпимости окружающего мира так характерны для Хиппи, так характерны и для подростков, познающих мир, так характерны для ребят нашего класса. «Чем хуже — тем лучше!» — говорили мы сами себе и шокировали своими выходками учителей и других лживых взрослых. Но!
Тренировка есть тренировка. Физическая ли, поэтическая ли — смешай их, и наряду со стишкам на потеху приятелям, проскользнут строки, в которых неоднозначно прочтутся серьезные пожелания настоящим друзьям. Хорошие строки — так я считаю. Пусть им далеко до настоящих стихов, зато лживыми их не назовешь, и сопли в них отсутствуют. А то каждый вечер по телеку песенка давит на мозги про «ёжика с дырочкой в правом боку». (А ведь баба-то с мужиком уже взрослые! — неужели это их самовыражение по жизни?!)
В том же десятом классе, на второй день после Нового года, мой друг получает письмо (снова, не исправляя):
«Моему другу, Вовуне!
Когда ты получишь защитную куртку, Ботинки с шипами для гор, Когда наколотишь железную руку И пресс будет словно бугор, Когда ты получишь железные нервы, Когда будешь драться, как зверь, Когда с парашюта — и на деревья, Когда головою (чужою, конечно) сломаешь железную дверь, Когда ты увидишь огонь пулемета, Ножом подстригаться начнешь, Когда в одиночку и через болото Хоть в град, и хоть в снег, и хоть в дождь, Когда по канатам — и через пропасть, И в скалы — на пальцах одних, Когда ты забудешь про всякую робость И всякие черные дни, Когда у мишеней не будет «десяток», И руки срастутся с рулем, Когда, километры в воде бороздя, Ты вспомнишь родительский дом… И только тогда ты, лишь в эту секунду, почувствуешь то, что ни разу никто не прочувствовал и даже примерно не знал. Будет что-то такое, счастливое, а может быть, грустное — — Ты вроде всё видел и много узнал… Вот здесь ты приди ко мне, И я расскажу тебе всё, то, что сейчас не сказал!»И подпись в соответствующем стиле, чтобы не казаться назойливым.
P.S.: «У меня сегодня лирическое настроение — видимо, с пахмару не отошел. Но ты в это перед сном вникни».
Вот, пожалуй, и всё, что я хотел поведать по этому поводу.
Вовунькин отец
Вовунькин отец Анатолий Владимирович, случайно встретил меня у своего подъезда и сказал:
— Подымимся к нам.
Дома никого не было.
— Проходи, — сказал он, пока сам пошел в свою комнату, положить толстый кожаный портфель и переодеться в домашнее.
Выйдя из комнаты, он поставил чайник и предложил мне сесть на кухне за стол. Я сел.
— Сколько матери дали?
— Семь с половиной.
— Много! — задумчиво произнес он. — Что делать думаешь?
— Жить, — первое, что пришло в голову, ответил я.
— Правильно, — подтвердил он. — А на что?
Вопрос, разумеется, интересный. Как объяснить взрослым людям, которые честно проживают жизнь, на что живет подросток, у которого мать в тюрьме, отчим выгнал из дому, а закон не позволяет работать по несовершеннолетию? Разве мог я ему сказать, что мне с одной зоны присылают «Попугаев», чеканки (никому не нужные), ещё какую-то «кустарку», которые можно, якобы, продать, а с другой зоны присылают деньги за чай и водку. Плиточный чай стоил в магазине 97 копеек, на зоне он отлетал за 3 рубля, а по праздникам — за пять. Водка, стоимостью четыре двенадцать, уходила за червонец, по праздникам — за двадцать пять. Канал доставки и перевода материального в денежные знаки уже был поставлен — я не нуждался особо в деньгах. На мне были дорогие шмотки, и кое-что хрустело в карманах. Но как это объяснить уважаемому человеку? Но я взял и объяснил, как есть. Чего я буду ему мозги-то компостировать.
— Что у тебя по русскому? — после паузы спросил Анатолий Владимирович.
— Трояк будет.
— Нет! Тебе поступать надо. Я с Верой переговорю — она тебя подтянет.
Вера — Вера Александровна — Вовунина мать, учитель по русскому языку и литературе, но, к счастью, не в нашей школе.
— Спасибо, — отвечаю, ещё не понимая, как она меня подтянет.
— Договорились — каждый день приходишь к нам на дополнительные занятия. Вечером я с ней проговорю, и определимся, в какое время. Вова тебе скажет. Хорошо?
— Как скажете.
— Куда поступать-то думаешь?
— В мед.
— К тетке?
— У-гу.
— Правильно. На свете есть три профессии: учитель, военный и врач.
(Его старший сын Серега, Вовунин брат, был, кстати, военным врачом).
Мы выпили чаю с бутербродами, а потом он сказал:
— В пятницу в Голоустное едем на уток, собирайся — с нами поедешь. До воскресенья.
— Класс! — обрадовано ответил я.
Побывать с ним на охоте… да я только об этом и мечтал!