Назовем это простенько:

Моё патологическое желание чего-нибудь написать, вынудило меня завести «амбарную» тетрадь. Но как только, я её открываю, напрочь забываю всё. И, вообще, я боюсь этих чистых листков. Легче исправлять уже написанное. Поэтому, я даже пишу с ошибками — после всё исправлю, если не зачеркну. Вообще-то у меня уже есть несколько стихотворений, даже кой-какие мысли я в ней накалякал — но завел-то я её не для того. Даже написав это, я боюсь прочитать — чтобы не вычеркнуть.

А, самое главное, когда рассуждаю вслух, всё так ясно, интересно и просто, даже нравится знакомым, а как только беру ручку, открываю лист…..

Писать — это долго, пока напишешь слово — потерял мысль, теряется нужда, охота….

— Забрось тетрадь на шифоньер!

В институте считаюсь хорошим рассказчиком (надеюсь не трепачом), меня слушают, смеются, даже спрашивают, почему я не пошел в артисты? А я хочу чего-нибудь толкового написать. Хочу как Гессе, так завернуть, чтобы осмысливать, переваривать долго. Уже пробовал как Шукшин, вижу — пишу. Грузчиков своих на работе описал, но плохо. Дружок посоветовал: «Надо как Дюма, читаешь всё подряд, что попадётся, набираешься запаса слов, а потом — и пиши, и кино снимай».

Я читаю, как можно больше, стараюсь; но читать куда интереснее, а вот писать…

Я немецкий язык выучить взялся, дескать, знание иностранного языка повышает интеллект. Фразы строить будешь выученными словами, а это значит чистыми, высокими, без наших сибирских оборотов. А то порой такое завернёшь. Конечно, «шо» и «еслив» не говоришь, а вот «ну», через каждое предложение вылазит. Да и много ещё недостатков не только словесных. Я, например, с детства книжки завожу. Всё хочу писать, помечать в них что-нибудь интересное. В школе, помню, весь блокнот изречениями Бендера исписал, а начал их вставлять — все поняли, что не мои. Но то школа, а сейчас уже и лет порядком, и женат уже, а, кроме как словами Жванецкого, ничем не острю. А своего так хочется. Домой придешь, прильнешь к подушке, глаза закроешь и столько картин нарисуешь, а пока до шифоньера дошел — всё, расхотелось. Но стихи пишу под настроение. Особенно, когда под гитару Высоцкого поёшь. Сразу же за тетрадь, первые две строчки — махом, а, после, задумался, загрустил и лежишь, лежишь. Читать стыдно. Или вот ещё что мешает. Обязательно думаешь, что опубликуют, и начинаешь подмечать — где не тот оборот, где слово. А это так мешает. Порой бы матом написал — да не опубликуют. Мучаешься.

Опять на шифоньер. А если что и начал, то потом не знаешь как закончить, какой последний лозунг влепить. Один знакомый журналист учил, что каждая статья как пирожок: дескать, вначале хрустящая корочка, затем вкусная начинка и, опять, хрустящая корочка. Всё вкусно! Но его этому пять лет учили, а здесь, после армии, не до пирожков, хоть что-нибудь написать. Обскакать его, само собой, должен, даже не сомневаюсь. Что он там пишет — «собкор программы «Время»»? Да и вообще, здесь, на периферии телевизор стыдно включать, чего они там только не нагородят!

Критикую, за слова цепляюсь, а сам возьмусь писать и не могу, не знаю о чем. Столько вроде интересного могу рассказать, а как? Слов нет, не хватает, связать их не могу. А если не смог — расстроился. Бездарь. Ручку в тетрадь. Тетрадь на шифоньер. Колпачок весь изгрыз, точка! Написал. Читайте!

Сегодня днем, мы все курсом приехали в колхоз. Наших мальчишек расселили в старом деревенском клубе, а нас — девчонок — у бабки Аграфены, в её восьмикомнатный сруб. Чудесным деревенским воздухом и журчанием речушки, мы наслаждались до вечера, а вечером…

… Мы укладывались спать, как вдруг в окно раздался ужасный стук; ставня упала и лопнуло стекло.

— Кто там? — бабка Аграфена крестилась.

— Мать, девок давай! Не то хату запалим, — чей-то хриплый пьяный голос страшно захохотал, и его поддержала ещё дюжина таких же.

Мы шарахнулись в угол, но нас заметили и стали требовать ещё настойчивей.

Под самым окном послышался топот коней, прерываемый ржанием и пьяными матами.

Бабка заохала и, жалуясь на свою судьбу, запричитала, что опять началось, опять выломают дверь, а за каждый наш укус или царапину, побьют посуду.

Из клуба раздался вой наших ребят. Их били, били цепями и лопатами — чем попало. Мальчишки плакали и разбегались по деревне, кто, в чём был: в трусах, босиком. Некоторые успевали добежать до леса.

Я спряталась под кровать, остальные кто куда, но они ворвались в дом, выбив дверь (Права была бабка). Начали вытаскивать девчонок из-под кроватей, шкафов, из всех углов и закоулков. Я тоже не убереглась…

Платье я зашила утром. А вечером началось всё сначала, и так было каждый день. Бабка уже не запиралась, платье больше не рвалось.

На будущий год, мы с девчонками опять решили приехать в колхоз. А Наташка уже в четвертый раз поедет, а молчала…