– Ты где шляешься, идиотка?! Я чуть с ума не сошла!!! Совсем мамку свою не жалеешь. А ну марш домой!!! – хоть мама орала, как резаная, я поняла, что она рада меня видеть.

– Выключили свет, я боялась одна в темноте и решила погулять.

– Вот уж поистине идиотка!!! Что же дома страшного? А по улицам ночью шляться не страшно?

Наша квартира всегда была завалена красками, холстами, картинами, кистями. Мой папа – художник. Его картины никто не покупал, но я верила в его гениальность. Мне его картины нравились, но чего-то в них не хватало.

Когда я стану взрослой, то спрошу: «Пап, а почему ты всегда рисуешь только природу? Разве не хочешь нарисовать что-то необычное?». Папа в недоумении спросит: «А что именно?». Я отвечу: «Например, чёрную кошку в чёрном подвале или бездну». Потом, когда его картины начнут покупать, он нарисует и кошку, и бездну, но они так и останутся висеть на стене арт-салона. Люди предпочитают приобретать простенькие, понятные глазу пейзажи. Им не понять, что два светящихся глаза на большом чёрном фоне – это и есть чёрная кошка в чёрном подвале, а воронка с чёрным дном и кругами самых мрачных оттенков – это бездна. Возможно, такую воронку человек видит перед смертью и его затягивает туда. Я, как заворожённая, смотрела на эти картины. Они притягивали меня. Я задумывалась, отчего люди так примитивны в своём большинстве. Почему всё, что за гранью понимания, отвергается ими. Мне же, наоборот, всегда хотелось «за грань».

На мою свадьбу папа подарил мне не деньги в конверте и не ублюдочный сервиз, а картину. На ней был нарисован уходящий поезд, в конце тоннеля маячил слабый жёлтый свет. Я знала, что эту картину он рисовал специально для меня. Поэтому она мне очень дорога, дороже всех подарков.

Папа, как и полагается гениальным, неординарным личностям, много пьющим, обладающим тонкой ранимой психикой, умер молодым. Картина висит у меня в спальне, несмотря на вопли мамы немедленно снять «эту депрессуху» со стены. Ни за что не сниму. Потому что эта картина отражает мой внутренний мир – мрачный, но со светом в конце тоннеля. А ещё, разгребая старые вещи после его смерти, мы с мамой в шкафу обнаружили рисунки, сделанные простым карандашом и акварельными красками. На обычных листах А4 были нарисованы женщины, и в каждой из них узнавались черты моей мамы. «Мам, он в каждой женщине видел тебя», – сказала я и замолчала. Мама размышляла, что делать с рисунками. Она бы выкинула их, но, видимо, не захотела это делать при мне, поэтому просто сгребла их в кучу и сунула обратно в шкаф. Может, после моего ухода избавилась от них.

Когда папа рисовал, то почти всегда курил. Он зажимал «Космос» в зубах и прищуривал левый глаз от дыма. Я любила наблюдать за его работой: на чистом холсте появлялись речушки и берёзки, домишки и заборы, тропинки, уходящие далеко-далеко…

Как-то папа потерял меня на демонстрации. Это был Первомай.

– Одевайся теплей, Наташа, на улице не месяц май! – кричала с кухни мама.

– А ты смотри не лопай. За ребёнка отвечаешь. И чтоб недолго.

Мы двинулись на демонстрацию. На мне – смешное пальтишко и колготки, собравшиеся гармошкой на коленях. В руках – ветка берёзы с наклеенными на неё бумажными цветами. Папа работал на заводе (тогда все работали на заводах, а кто там не работал, зарабатывали деньги). Народу было море, ехали наряженные КАМАЗы, из которых торчали головы орущих детей.

– Хочешь на машинке покататься? – спросил отец.

– Нет, я боюсь, – но добрый папа уже подсаживал меня в кузов машины.

Я орала истошным голосом, слёзы текли по моим щекам. Наконец он стащил меня с машины, и мы пошли в колонне. Скоро мне эта толкотня надоела. Я хотела домой. Но тут папа ринулся навстречу рыжебородому здоровенному дядьке. Они стали обниматься и хлопать друг друга по плечам. А потом мы пришли в квартиру. Там было накурено, а за столом сидели дяди. Мне включили фильм про трёх мушкетёров и дали шоколадку. Я была рада, что нет толпы, орущих детей и КАМАЗов, и можно спокойно посидеть одной. К тому же фильм интересный и шоколадки я люблю. Я грызла «Алёнку» и смотрела влюблёнными глазами на Д`Артаньяна. Кончился фильм и шоколад. За окном стало темно. С кухни доносились пьяные вопли под гитару «Листья желтые над городом кружатся». Это любимая песня моего отца. Он пел её в любое время года и пьяный, и трезвый. В животе заурчало. Я вспомнила про кашу, от которой отказалась с утра.

– Пап, пойдём домой, – сказала я, просовывая голову в сизый дым кухни.

– Пойдём, Толян, – поддержал рыжебородый. – У нас как раз водка кончилась.

И мы пошли. Весёлые и пьяные люди бродили по городу. В компании папы и его пьяных дружков мы дошли до магазина, меня оставили на улице, велели подождать. Я стала рассматривать вывески на магазинах и лица довольных прохожих. Прошлась вокруг магазина туда и обратно, поковыряла палкой землю, заглянула в мусорку – папы не было. Подождав ещё немного, я поняла, что он уже не придёт и пошла домой одна: шла, останавливалась на перекрёстках, дожидаясь, пока загорится зелёный. Я устала и очень хотела есть.

– Тётя, я потерялась. Меня зовут Наташа. Мой адрес: улица Невского, дом 2, квартира 3, – отрапортовала я женщине с красными губами, в белом платье в голубой горох.

– Ой, какая умничка! Пойдём, детка, я тебя отведу.

– А где твои родители? – спросила добросердечная тётя (в те времена все были добрыми, или мне так казалось).

– Папа ушёл за водкой и пропал, мама, наверное, дома, плачет и ждёт меня, – как всегда правдиво ответила я.

В сопровождении голубогороховой я добралась до дома. Мама стояла на улице и плакала. Увидев меня, подбежала и обняла.

– Опять нажрался твой папка! Так и знала! И про ребёнка забыл! Скотина! – причитала мама.

Я махала доброй тёте из-за маминого плеча.

В детстве я любила праздники, особенно Новый год. Новый 1989-й я запомнила надолго. Утром папа принёс ароматную ёлку до самого потолка, мы с бабушкой наряжали её. В доме стоял елово-пирогово-мандариновый аромат. Вечером отец развёл костёр во дворе – собирались делать шашлыки. Бабушка с мамой накрывали на стол. Я бегала вокруг костра с соседскими мальчишками. Папа в сарае вытачивал мне колечко – подарок на Новый год. Иногда он выходил из сарая, чтобы подкинуть дровишек в костёр, и глаза его всё больше становились похожими на рыбьи. Я понимала, что он напивается. Видимо, он стащил припасённую для праздничного стола бутылку и попивал её в сарае.