У большинства педагогов есть собственные семьи. Мы с Гернотом тоже хотели ребенка, но у нас никак не получалось. Пожалуй, именно это и стало, в конце концов, причиной нашего постепенного охлаждения. Когда несколько лет подряд приходится заниматься сексом по календарю, это изнуряет; в какой-то момент мы смирились и перестали прилагать к этому специальные усилия. Моя гинекологиня не могла найти причину моей бездетности, да и у Гернота ситуация никак не выглядела безнадежной.

У Биргит тоже нет детей, но она якобы и не хочет. Иногда она заговаривала об усыновлении и о том, что в наши дни есть много сирот из-за войн. Но соответствующих шагов так и не предприняла, и я не думаю, что ее муж был бы в восторге от этого. Во время наших общих отпусков, теперь оставшихся в прошлом, эта тема никогда не обсуждалась.

Как Биргит, так и я вкладываемся в наших учеников с гораздо большим увлечением, чем многие другие коллеги. У меня это определенно связано с несбывшимся желанием иметь собственных детей; у Биргит, может быть, тоже, только она в этом не признается. Я вообще мало знаю о ее чувствах, потому что мы обсуждаем в основном повседневные вещи или болтаем о пустяках. Когда я не в духе, я вообще стараюсь ее избегать.

— Ну как там Мануэль, продвигается? — спросила я, когда у нас обеих совпал пустой урок и мы сидели в учительской.

Биргит кивнула, допила последний глоток кофе и потом уверенно подтвердила:

— Еще бы, ведь я стараюсь отрабатывать свои деньги! Он теперь всегда учтиво говорит: «J’ai compris, madame!», когда что-то до него доходит.

— Он что-нибудь говорил про свои личные проблемы? — продолжала я выспрашивать.

— Мало что. Но ты наверняка и сама знаешь, что у него родители в разводе. Понятия не имею, страдает ли от этого Мануэль. Отец, во всяком случае, в полном порядке. К сожалению, сейчас он безработный.

— Он химик вроде бы?

Биргит кивнула, надкусывая рожок, обильно намазанный колбасным фаршем. Сколько я ее знаю, она всегда ест жирное, не занимается никаким спортом и все равно остается стройной. Потом она взяла бумажную салфетку, вытерла рот и неожиданно спросила:

— А как вообще-то называли метросексуалов в прежние времена?

— Если совсем по-старомодному, что-то типа пижон или красавчик, — сказала я. — Или, может, щеголь, франт, сноб, джентльмен или денди? Хватит тебе на выбор?

— Аня, ты непревзойденный знаток! — восхитилась она. — На спор, столько синонимов не найдешь даже в синем Дудене[2]! Штеффен вчера спросил у меня, что означает это выражение, и я смогла объяснить ему лишь в общих чертах: мол, это стиль жизни мужчин, которые, не являясь геями, все-таки прихорашиваются на манер женщин и…

— Ты объяснила ему совершенно точно, — сказала я. — А какого мужчину ты, собственно говоря, имела в виду?

— Пижона, конечно, — перешла она на шепот, и мы обе прыснули. Это прозвище мы дали новому директору нашей гимназии имени Генриха Хюбша.

2

Вначале урок — против ожиданий — шел очень хорошо. Вообще-то наши ученики не особо интересуются поэзией барокко, но совсем уж игнорировать учебный план тоже нельзя. Стихотворение «Вечер» Андреаса Грифиуса — дело непростое, и я настроилась на скучающий и невнимательный класс. Однако в этот раз я заранее — за два дня — раздала им листки с заданием для разбора, потому что мне лень было после копирования относить их в мой ящик или нести домой в и без того набитой сумке. Это было ошибкой, но кто же мог предвидеть, что в Интернете именно этот текст наилучшим образом разобран и разложен по полочкам.

День быстрый промелькнул,

Взвила знамена ночь.

Высказаться рвались почти все. Они непременно хотели донести до меня, что «ночь» несет смысловую нагрузку смерти. И так далее. Они знали, что это сонет, они рассуждали о Тридцатилетней войне так, будто в ней участвовали их родители, они небрежно бросались такими понятиями, как «суета сует» и живописали надежду многострадального народа на лучшую участь на том свете. Я не успевала задать вопрос, как уже получала ответ. Четырнадцатилетние ученики, из которых обычно приходилось клещами вытягивать каждое слово, ошеломляли меня своими глубокими познаниями.

После этого необыкновенного урока немецкого языка я вздыхала словами Грифиуса:

— На что убито время!

Однако Биргит смотрела на это иначе. Мы опять сидели на наших неудобных, выкрашенных в оранжевый цвет деревянных стульях в учительской и пили холодный чай. Кофейный автомат в очередной раз сломался.

— Какая разница, где они этого набрались, — рассуждала она. — Ведь они старались, потратили на это силы. И, вероятно, теперь много чего знают о барочном филинге!