Бирич взглянул на часы. Скоро восемь вечера. Сейчас должны подойти приглашенные, и он узнает, на кого можно рассчитывать.

Блэк поднял огромную голову и настороженно двинул ушами. Наверное, Елену почуял, — подумал Бирич, — возвращается от Струковой. Вот настоящая женщина, любящая, верная жена. Большевики арестовали Струкова, а она берет в дом избитых в тюрьме заключенных и выхаживает их. Струков недостоин такой женщины. Большевики, конечно, не оценят ее самоотверженности, но все же это выглядит очень эффектно. Хорошо, что Елена там бывает, помогает Нине Георгиевне. Что же, и это неплохо, даже очень неплохо.

Блэк вскочил с коротким лаем, и в тот же момент послышался стук в наружные двери. Голос прислуги Груни и еще чей-то мужской. Бирич поспешил навстречу первому гостю.

— Господин Сукрышев. Молодчина, вот что значит молодость! Смелость прежде всего, и самостоятельность. — Павел Георгиевич протянул руку Сукрышеву. Тот, приглаживая редкие волосы, улыбался и втягивал шею.

Как черепаха в опасности, — подумал Бирич и, подхватив молодого купчика под локоть, повел в комнату.

— Вы первая ласточка, — Бирич делал вид, что он не замечает волнения Сукрашева. — Сейчас и другие прилетят на огонек. А пурга лютая нынче. Что выпьете: рому, водки, коньяку?

— Водочки-с, с удовольствием. — Сукрышев передернул жирными плечами. — Я человек русский, всякие заморские вина не по моему нутру-с. — В такт словам он встряхивал головой, и его реденькая бороденка смешно дергалась.

— Согласен с вами, согласен, — закивал Бирич. — Русскому — русское. Ну, за Россию нашу, за наше здоровье.

Они у буфета выпили, закусили. Бирич не велел накрывать на стол, опасаясь, что гостей может не быть. Но он ошибся. Никто не посмел не откликнуться на приглашение Павла Георгиевича. Большевики взяли власть, это верно, но продержатся ли они и как долго? Ведь между Ново-Мариинском и большевистской Россией стоит армия Колчака да под боком Америка, а вместе с армией Колчака и японская армия. Бирич же сила — у него деньги, у него большие связи с американцами. Не приди сейчас к нему, при случае может отомстить. Да и большевики, видно, тоже опасаются старого Бирича. Сына арестовали, а самого не тронули.

Пришел Петрушенко — стройный, чернявый, красивый украинец с запорожскими усами. Его раскатистый громкий бас, казалось, сразу же заполнил дом Бирича:

— Здоровеньки булы! — Он пожал руку Биричу, хлопнул по плечу Сукрышева и без приглашении шагнул к буфету. — Горилку маете? Добре.

Бирич хотел налить ему рюмку, но он задержал его руку:

— Я сам. — Выпил две рюмки и, пожевав корочку хлеба, выдохнул с удовольствием. — Гарно. Очень, очень гарно.

Его не смущало, что пришел одним из первых. Хитро поблескивая маслянистыми глазами, он стал рассказывать:

— Якую дивчину я у тундре бачил. — Петрушенко вернулся из торговой поездки на другой день после переворота. — Ой, моя коханочка. Серденько мое!

Бирич поморщился, ожидая от Петрушенко очередного рассказа об амурных похождениях, которыми он славился на весь уезд. Павел Георгиевич пропустил мимо ушей подробности, которые с наслаждением слушал Сукрышев, и все тревожнее следил за минутной стрелкой. Без четверти девять. Где же остальные?

«Нет, — маятник качнулся влево. — Нет, — маятник качнулся вправо. — Нет…»

Блэк снова встрепенулся. Щеглюк и Пчелинцев. Оба торговали по маленькой, но всегда оказывались в большом барыше. Бирич не случайно их пригласил. Он знал, что они имеют солидные запасы товаров, а для его плана это было главное. К тому же с Пчелинцевым дружил его сын.

— Что-нибудь слышно о Трифоне? — спросил Пчелинцев.

Голос у него был сухой, даже резкий, бледное лицо с малокровными губами и бесцветными бровями, из-под которых невыразительно смотрели светлые глаза, вызывало чувство брезгливости, Тонкая старческая кожа на шее висела мешками.

— Не тревожьтесь, они его не посмеют обидеть. Мы не разрешим.

— Дай-то бог, — вздохнул Бирич. Как он ни презирал Трифона, тревога не оставляла Павла Георгиевича, — все же сын, его кровь.

— На бога надейся, как говорится, а сам не плошай, — вступил в равговор Щеглюк и поправил очки в тонкой золотой оправе. Был он низкий, полный, с расползающейся лысиной, которую тщетно пытался прикрыть редкой длинной прядью волос. Рыхлое лицо казалось маской. На лице жили только губы.

— Это вы правильно сказали, — кивнул Бирич. — Ну вот и поговорим, чтобы нам дальше не сплоховать.

Груня в кухне уронила нож, и Пчелинцев передернул плечами, а Щеглюк поправил очки, хотя они не сползли с переносицы. Даже Петрушенко и тот опасливо покосился на дверь. Все заметно нервничали.

Наконец Бирич пригласил всех к столу, гости обрадованно потянулись к закускам. После третьей рюмки они почувствовали себя смелее. Глаза заблестели, но еще никто не заикался о положении в Ново-Мариинске. Бирич пустил пробный шар.

— Все вы, господа, знаете о решении ревкома сравнять доллар с рублем?