Елена со злорадством думала, что ее предательство Мандрикова будет скоро должным образом оценено Биричем и Свенсоном.

— Отдыхать пора, — сказал Михаил Сергеевич. — Ты напрасно так много по вечерам вышиваешь. Глаза портишь.

Елене уже была неприятна его ласка и забота.

— Глаза у женщин, как и у кошек, не портятся. Ты ложись, а я немного пройдусь с Блэком.

Мандриков посмотрел в окно.

— Поздно уже.

— С Блэком мне никто не страшен, — Елена потрепала по голове подбежавшую собаку. — Это только ты мог его укротить.

Выйдя из дому, она прямиком направилась к Биричу, не опасаясь, что ее заметят. Стояла беззвездная, ночь. Блэк весело бежал к дому старого коммерсанта. Здесь ему всегда перепадал вкусный кусок.

Павел Георгиевич внимательно слушал Елену Дмитриевну. Старательно зарабатывает свое возвращение, подумал о ней Бирич. Он обрадовался, когда услышал угрозы Мандрикова в адрес Караевых, давних своих соперников. Как было бы чудесно, если бы провокация со Смирновым была доведена до конца и ревкомовцы уничтожили бы крестовских коммерсантов.

И тут же Бирич испугался. У ревкома есть какие-то подозрения о врагах, действующих в поселке и копях. Ревком срочно вооружается. Холодок пробежал по спине старого коммерсанта, и он, спешно отправив Елену, несмотря на поздний час и опасения, что за ним могут следить, пришел к Лампе.

Торговца он застал за Библией.

— Мне нужен Рули.

Лампе снял очки, положил их на Библию и вышел из комнаты. Его жилье соединялось с самым большим складом. Бирич прислушался, но ничего не мог разобрать. Явился заспанный Рули.

— На берегу расцвели орхидеи, и вы хотите мне их показать?

— Ревкомовцы что-то о нас знают, — сказал Бирич.

— Точнее, — Рули перешел на деловой тон, — будьте точны, как бухгалтерский отчет.

Он раскурил трубку и, не обращая внимания на гримасы Лампе, усиленно задымил. Павел Георгиевич пересказал все, что услышал от Елены, и несколько растерянно спросил:

— Что делать? Ревком…

— Ревком нам помогает, — перебил его Рули. — Надо действовать. И вот с чего начните…

Рано утром Рыбин помчался на копи. На его приезд никто не обратил особого внимания. Рыбин почти каждый день возил уголь. Он незаметно передал Перепечко записку от Бирича и, нагрузив нарту углем, поспешил уехать.

День на копях шел как обычно, и ничто не предвещало грозы. Бучек с увлечением рубил уголь обушком. Он любил работать и особенно хорошо себя чувствовал, когда видел, что труд его полезен и нужен. Прицеливаясь, чтобы сразу отвалить большую глыбу, Бучек обдумывал свое житье. Его давно тянуло в родные теплые края. Теперь уже можно было туда пробираться, но, видно, не скоро это случится. Установление советской власти на Чукотке только началось.

Бучек помрачнел. Неправильно, ох как неправильно ведет себя ревком в отношении шахтеров. Прав Мандриков, что здесь много плохих людей, много подозрительных, но большинство настоящие рабочие. Бот кто опора ревкома, а не только охотники, рыбаки. Зачем же ревком всех — честных шахтеров и колчаковцев — под одну гребенку стрижет? Всех под домашним арестом держит? Бучек решил вечером побывать в ревкоме и снова попытаться уговорить Мандрикова снять запрет.

За этими мыслями и застал его обеденный перерыв. Шахтеры потянулись в барак. Все шло как обычно. Бучек, вымыв руки, сел за стол рядом с Евтуги. Старый чукча, отдыхая, дымил трубкой. Он пододвинул Бучеку свой кисет, но тот с улыбкой отодвинул назад:

— Не поймаешь меня, Евтуги. Я жить еще хочу.

— Будешь курить, — заверил чукча.

Эта шутка повторялась каждый день. Евтуги усиленно угощал Бучека крепчайшим табаком, а тот, несмотря на свое пристрастие к куреву, отказывался. Однажды Бучек набил свою трубку табаком Евтуги, сделал первую затяжку и чуть не потерял сознание. Это была какая-то адская смесь, от которой у него помутилось в голове и разрывало горло. Он выбежал на улицу и долго глотал снег, стараясь прийти в себя. Потом Бучек пытался узнать у Евтуги секрет табака, но тот так и не рассказал.

— Нет, не буду я курить твой табак, — говорил Бучек. — Пойду за супом.

Он увидел, что очередь у плиты уменьшилась, и встал в конце. Артельщик налил две миски густого крупяного с олениной супа. Бучек вернулся к своему месту. Одну миску он передал Евтуги, пошутил:

— От этого не умирают! Ешь!

Бучек не замечал, что некоторые шахтеры переглядываются, перешептываются между собой. Перепечко и Трифон Бирич ели, не отрывая глаз от своих мисок. Струков, сидевший против Бучека, мелко крошил в суп хлеб. Его лицо было замкнуто, но пальцы чуть дрожали.