— Я ее вам обещаю, — заверил Стайн.

— У вас чудесно прошла вербовка защитников цивилизации, — шуткой встретил Олаф Стайна. — С такими…

— Мне не нравится ваш тон, — оборвал его Стайн. — Мне не нравится, что вы не принимаете в главном деле участия.

— Разве я не выполнил хотя, бы одну вашу просьбу? — Свенсон сердито смотрел на Стайна.

— Не просьбы, а приказа, — поправил Стайн.

— Хорошо, приказы, — согласился Олаф. — Чем же вы недовольны?

— Тем, что ваши агенты не хотят принимать участия в укреплении нашего влияния на Чукотке. Лампе отказался от…

— Я знаю, он мне говорил, что вы предлагали ему контролировать отряд, который сегодня создали. Лампе действительно ничего не знал об Американском легионе. Так ведь, Лампе?

— Да, это так, — еле слышно произнес агент Свенсона.

Звук исходил откуда-то изнутри этой непомерно большой туши. Оплывшее лицо было неподвижным и невыразительным. Стайн скользнул взглядом по узким щелкам глаз, по отвислой мокрой нижней губе. Может, он и правду говорит.

— Теперь все изменилось, — продолжал Свенсон. — Лампе готов выполнить любую нашу просьбу. Я хотел сказать — приказ. Не так ли, Лампе?

— Да, сэр, — подтвердил тем же утробным голосом Лампе.

На следующий день в отряд записалось еще семь человек. Стайн был недоволен. Тогда Малков решил пустить в ход, как он знал, безотказно действующий довод. Это произошло наутро после приезда в Усть-Белую Новикова.

Николай Федорович сидел за завтракам с Кабаном и Наливаем. Каюр Парфентьев куда-то ушел. Хозяин внес в каморку помятый медный самовар. Прислонившись к косяку двери, он с жадностью смотрел на куски сахару. Хозяину квартиры было всего лет сорок, но тяжелая работа, постоянное недоедание и заботы состарили его раньше времени. Морщины глубоко изрезали скуластое темное лицо, волосы поседели.

— Присаживайтесь с нами, — предложил Новиков. — Давно вы здесь, в Усть-Белой? Как звать-то?

— Никифором. — Хозяин качнулся от косяка, длинными пальцами с толстыми суставами осторожно взял кусочек сахару, поднес к лицу. — Давненько я его не кушал. — Помолчал. — Сам-то я с Гижиги, мальцом отец привез. Рыбачу. — Он вздохнул: — Плохая жизнь. Голодно. Жинка голосит, ребята совсем плохие.

Николай Федорович нацедил в кружку кипятку, долил побольше заварного и протянул Никифору:

— Пейте.

Тот молча принял кружку и, откусив крохотный кусочек сахару, стал шумно прихлебывать.

— Ты не удивляйся, Федорович, — заметил Кабан, — тут, считай, все так живут.

— Есть и трошки богаче, — сказал Наливай. — А есть и куркули. Везде одно и то же. Что да Украине, что тут.

— Надо, чтобы не было, — сердито ответил Новиков.

Такой нищеты, такой убогой жизни, таких голодных людей, свыкшихся со своим положением, он еще не видел. Он считал себя обязанным помочь им, облегчить их участь. Надо действовать и не тратить попусту времени.

Вот что, Афанасий, — окатился он к Кабану. — Сегодня же — собирай тех, кто понадежнее. Надо мне с людьми познакомиться, поговорить и…

Стук в дверь остановил Новикова. Кто-то, не спрашивая разрешения, вошел в квартиру.

— Где хозяин?

— Никифор, — позвала жена, — к тебе…

— Я здесь, — Никифор, обжигаясь, торопливо допил чай, а сахар спрятал в карман. Выйти он не успел. В двери появился одетый в кухлянку человек с торчащими черными усами и небольшой бородкой. Иней был на бровях и ресницах.

— О, черт, холодище, — проворчал он, обтирая рукой усы. — Пурга идет.

— Тебе чего? — спросил его Никифор.

— «Чего», «чего», — передразнив, рассердился вошедший. — Малков послал. Ты у него в долг брал товар?

— Брал, — угрюмо произнес Никифор. — Что господин Малков хочет…

— Он сказал, кто в отряд не записался, тот пусть немедля долги платит, сегодня платит.

— Да где же я возьму? — голос Никифора задрожал. Из-за переборки донесся испуганный вскрик его жены:

— Боже мой!

— Башка есть и думай ей, — предложил посыльный. — Думал, когда товар брал?

— Да я же… — Никифор не знал, что дальше сказать. Посыльный, видя, что его не приглашают выпить чаю, совсем рассердился:

— Балакать с тобой — напраслина. Ежели должен, то деньгу неси, а коли погодить хочешь, так господин Малков сказывал, кто в отряд пойдет, с того долги-то повременит спрашивать, а то, часом, и простит.

— Простит? — недоверчиво переспросил Никифор: — Долги простит?