Нина Георгиевна с чашкой в руке застыла у плиты. Бучек оказался на ногах. Они с Мандриковым выбежали из амбулатории в темноту. Кричал человек где-то рядом.

Мандриков спустился с крыльца. Глаза его уже привыкли к темноте. Вокруг никого не было. Он сделал несколько шагов и чуть не упал, споткнувшись о лежащего на земле человека.

— Кто тут?

Мандриков нагнулся и услышал прерывистое со свистом дыхание и какое-то непонятное бульканье. Пьяный, наверное, — подумал Михаил Сергеевич и хотел растормошить его, но рука наткнулась на мокрую липкую шерсть кухлянки, и в лицо ударил запах крови.

— Бучек! Скорее сюда! Кого-то порезали.

Тут Михаил Сергеевич вспомнил, что у Бучека рука на перевязи. Он поднял со снега застонавшего человека и внес его в амбулаторию.

— Да это же Харлов! — крикнул Бучек. Узнал шахтера и Мандриков. Он осторожно положил Харлова на кушетку и стал помогать Нине Георгиевне, хотя видел, что шахтера уже не спасти.

Из глубокой раны на груди непрерывно шла кровь. Серое лицо Харлова на глазах менялось. Черты лица заострились, челюсть отвисла. Прежде чем Нина Георгиевна успела наложить повязку, шахтер умер не приходя в себя.

…Трифон Бирич и Перепечко, услышав от Харлова, что ревком разрешает всем ходить в Ново-Мариинск, немедленна отправились на пост.

— Ох и выпьем мы сейчас у отца! — говорил Трифон Бирич и жадно облизывал губы, предвкушая удовольствие. — А закуски у нас какие! Помнишь?

— Быстрее их сожрать надо, а то как бы ревкомовцы не отобрали. — Перепечко выругался.

В нем, заросшем, грязном, трудно было узнать того щеголеватого офицера, который еще недавно командовал отрядом в Ново-Мариинске. Глаза его горели ненавистью. Он сплюнул на снег, и по лицу пробежала усмешка:

— Ревкомовцы еще получат от меня сюрпризец, и не один.

— Ты о чем? — не понял Трифон.

Перепечко заколебался и неопределенно ответил:

— Да так, всякая ерунда в голову приходит.

— Вымоемся в горячей воде — и за стол, — продолжал говорить Бирич. — А затем в чистую и мягкую постель.

— И была бы под боком мягкая баба, — захохотал Перепечко и тут же оборвал смех, увидев, как Трифон яростно на него взглянул. — Ты чего?

Перепечко не понимал, что произошло с Трифоном. Лицо Бирича налилось кровью, и он ускорил шаг. В крупной фигуре Бирича было что-то угрожающее Перепечко догнал Трифона и услышал, как тот бормочет:

— Убью, гадину, убью…

Тут Перепечко догадался, что Трифон вспомнил о своей жене. За все время, что они находились на копях, Бирич ни разу не заговорил о Елене. Даже тогда, когда на копи пришла весть, что Елена стала женой Мандрикова. Кое-кто подшучивал над Биричем по этому случаю, но он держался так, словно ничего не произошло.

— Не ее надо, а его, — сказал Перепечко. — Она баба, что с нее возьмешь? Не будь его, она была бы по-прежнему с тобой.

— Отец ее Свенсону готовил, — глухо сказал Бирич. — Хотел подороже продать и потом дивиденды получать, как с хорошей акции.

Перепечко только присвистнул от удивления. И тут же бесшабашно:

— Ну чему быть, того не миновать, Трифон. И не надо унывать. Все на свете трын-трава. Эх, выпить бы сейчас! А ревкомовцам я кое-что устрою. Попомнят они меня.

Перепечко опять выругался и оглянулся, не услышал ли его кто. Шахтеры шли группами, но вблизи Перепечко и Трифона никого не было. Они шли по дороге, ведущей в Ново-Мариинск. Короткий день уже клонился к вечеру. Хмурое небо было забронировано толстыми снеговыми тучами.

— Чего ты ревкому сулишь? — пренебрежительно спросил Трифон. — Болтовня одна. Они нас вон как упекли. Спасибо скажи, что вслед за Громовым не отправили.

«Трус, — с презрением подумал о товарище Перепечко и похвалил себя за осторожность. — Давно бы послал тебя, слюнтяя и тряпку, к чертовой матери, да мошна у твоего отца полная».

Перепечко покровительственно похлопал Бирича по спине — выше он не доставал.

— Не горюй, гусар. Мы еще споем под гитару отходную ревкомовцам.

Бирич ускорил шаги. Он увидел дом отца. К его удивлению, старый Бирич встретил их без особой радости.

— Нас власти отпустили, — пояснил Перепечко. — Все законно, и нет места для ваших волнений.

— Знаю, знаю, — закивал Бирич. Он все еще на приглашал их войти.

— Гремя кандалами, вернулись в отчий дом, — шутил Перепечко. Он был оживлен и разговорчив. Прогулка, ощущение свободы и ожидание предстоящей выпивки и вкусной еды, по которой он особенно соскучился, подняли его настроение. — Вот ваш блудный сын и его верный оруженосец.