— Я знал, что вы согласитесь, — Суяма был вежлив и даже ласков. — Год пройдет незаметно, а потом вы опять будете нужны в более теплых и цивилизованных краях.

Чумаков приехал в середине лета в Ново-Мариинск. В пути он держался в тени, незаметно. Так же незаметно оказался на берегу. Он устроился рабочим на одну из рыбалок. Чумаков не обращал на себя внимания ни при старом правлении, председателем которого был спившийся прапорщик Москвин, ни при Громове, ни при ревкоме, и вот только после переворота он неожиданно для себя оказался членом нового Совета. Произошло это по милости Бирича, которому ой чем-то приглянулся. Вначале Чумакова расстроило то, что он оказался у всех на виду. Позднее, поразмыслив, он пришел к выводу, что все очень удачно сложилось. Он может быть в курсе всех дел и событий в уезде.

В долговечность, нового Совета, который родился при помощи американцев, Чумаков не верил. Поэтому он с первого же дня решил обезопасить себя, выбрав для этого сложный, но дающий двойную выгоду путь. Он решил во что бы то ни стало установить связь с уцелевшими ревкомовцами, на стороне которых были симпатии большинства жителей уезда, даже завязать с ними дружбу, конечно, втайне от Ново-Мариинского Совета. Таким образом, он в случае нового переворота нисколько не пострадает, а даже выиграет и, кроме того, будет знать все о большевиках, и это, поможет быстро и легко их ликвидировать, едва сюда придут японские войска. Майор Суяма, конечно, одобрил бы такой план действий. Это в его стиле. Чумаков уже предвкушал, как он будет обо всем докладывать удивленному Суяме. Конечно, он оценит ловкость и ум Чумакова в иенах и долларах. Вот что привело его теперь в тундру. И ему везет. Вначале встреча с каюром ревкомовцев, а через два-три дня встреча с большевиком, который вызывал у Чумакова особый интерес. Хотя Мохов и не был членом ревкома, но в нем Чумаков угадывал много знающего и заметного среди большевиков человека. «Он станет ключом в моих руках, — самодовольно думал Чумаков, — которым я отомкну замок большевистского дома и войду в него спокойно».

Это будет его месть большевикам за сломанную карьеру. Не произойди революция, он, несомненно, со временем стал бы военным атташе. Японцы бы ему помогли в этом. И тогда он не лежал бы сейчас с грязными туземцами где-то в снежной пустыне, а находился в одной из столиц мира и жил в свое удовольствие. Чумаков стал мечтать о том, какой могла бы быть его жизнь, и уснул.

…Слабость все еще не позволяла Антону подняться, и он лежал беспомощный и одинокий. Вуквуна была плохим собеседником. Как ни пытался с ней заговорить Антон, обучить ее хотя бы нескольким русским словам, она все отмалчивалась, и только настойчиво предлагала ему то вареное мясо, то бульон. Иногда Вуквуна разнообразила еду мелкорубленой мороженой рыбой с мороженой ягодой. Антон ощущал, что здоровье и силы возвращаются к нему. Он уже свободно двигал руками и подолгу с удивлением рассматривал их, точно они были не его, а чужие — худые, с тонкими пальцами, с выступающими суставами и морщинистой бледной кожей.

Антон подолгу мучительно думал, пытаясь понять, что же произошло в пуржистую ночь у Ново-Мариинска и почему в них стреляли. Беспокойство за жену иногда становилось настолько мучительным, что он уже не мог владеть собой, и стон срывался с его туб. Тогда в полог заглядывала Вуквуна, в ее руках всегда была какая-нибудь еда. Дня через три после отъезда Оттыргина Вуквуна уступила требованиям Антона и стала обучать его чукотским словам. Он показывал на одеяло, сшитое из оленьих шкур, и она громко говорила:

— Иниргыт.

Он старательно повторял:

— Иниргыт…

Лицо Вуквуны становилось напряженным. Губы начинали дрожать, а в глазах мелькали веселые огоньки. Произношение Антона казалось Вуквуне таким смешным, что она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Это ей удавалось редко, и все чаще яранга оглашалась ее звонким смехом. Показывая на фитиль жирника, она говорила:

— Витувит…

— Витувит, — повторял Антон.

На помощь Вуквуне пришли и другие жители стойбища. Оленеводы часами сидели около постели Антона и с удовольствием учили его своему языку. Вуквуна кипятила для них чай, и они пили кружку за кружкой, блестели потными лицами и покатывались от хохота, когда Антон особенно смешно коверкал слова. Они не знали, когда надо уходить, и поэтому Антон, устав, закрывал глаза, давая понять, что хочет спать. Оленеводы немедленно покидали ярангу. Эти посещения скрашивали однообразие, отвлекали Антона от тягостных мыслей.

Однажды в их ярангу набилось особенно много народу. День был метельный, и поэтому никто не выходил за стойбище. Антон в этот день впервые сел на постели. Голова у него кружилась, а тело казалось легким и чужим.

Он сидел опершись на руки, которые дрожали. Было трудно, хотелось снова лечь, но Антон боролся с собой и продолжал сидеть под одобрительные восклицания чукчей.

За шумом никто не услышал, как к яранге подъехал Оттыргин с Чумаковым и Череле. Запорошенные снегом, замерзшие, они вошли в жилище. При их появлении все замолкли. В яранге наступила глубокая тишина. Было слышно, как свистела метель, задувая в дымовое отверстие снег, который, не успевая осесть, таял в воздухе. Чумаков стянул с себя малахай, отряхнул снег. Его белокурые волосы свалялись, а борода покрылась ледяной коркой, как и брови. Чумаков изучающе оглядел Антона, который сидел в пологе согнувшись. Его слабо освещал жирник. Темное, исхудалое, с запавшими глазами и заросшее лицо смотрело на Чумакова из полога. Чумаков не узнал бы в этом человеке Антона, которого встречал в Ново-Мариинске, если бы не знал со слов Оттыргина, что это Мохов.

Мохов тоже внимательно разглядывал Чумакова. Он смутно припомнил, что видел где-то этого человека, но кто он таков, чем занимается — не знал. Тут Антон увидел вышедшего из-за спины Чумакова Оттыргина, и горячая радость опалила его сердце. Он слабым голосом воскликнул:

— Отты… а… Наташа?

Мохов встретился взглядом с Оттыргиным, и каюр виновато произнес:

— Я не привез Наташу…

— Почему? — на лице Антона отразилась тревога. Чумаков решил, что сейчас самый удачный момент вступить ему в разговор. Он, чуть отстранив Оттыргина, который стоял перед ним, подошел близко к к открытому пологу:

— Ваш каюр не был в Ново-Мариинске. Он не доехал до него.

— Почему же? — тихо, удивленно спросил Антон.

— Я его встретил в дороге и вернул, — объяснил Чумаков и улыбнулся просто и дружески. — Так что ругайте меня. Разрешите?

Он указал на место около Антона. Мохов кивнул, и Чумаков, присев рядом, понизил голос:

— Нам бы побеседовать одним…

Чумаков глазами указал в сторону чукчей, заполнивших ярангу и теперь тихо переговаривавшихся. Антон обратился к ним, чуть приподняв руку: