После похорон погибших Наливая и Дьячкова Чекмарев выехал из Усть-Белой. Он вел в Марково первый караван с большим грузом товаров. На одной из нарт с понурым видом сидел Мартинсон. Иногда он поднимал голову, тоскливыми глазами осматривал заснеженные просторы, но не видел их. Мысль о том, что его везут на казнь, не покидала американца, и он, прокляв и Свенсона, и Микаэлу, и всю свою жизнь, которая привела его на эту землю, сидел обессиленный, опустошенный — живой мертвец.

Чекмарев вернулся с караваном из Усть-Белой в полночь. Сейчас уже наступило утро, но он еще не ложился, не отдыхал. Встретившие его товарищи так были потрясены нападением Черепахина на Усть-Белую, что остаток ночи прошел в обсуждении случившегося.

— Расстрелять Мартинсона мы всегда успеем, — сказал Дьячков, возражая Каморному, — только правильно ли это будет? Надо бы запросить мнение Ново-Мариинского ревкома.

— Пусть враги знают, что их ждет, если они против народа руку поднимут! — Каморный не отступал от своего, а все больше распалялся. — Зачем ждать, что вам посоветует ревком? До ревкома отсюда далеко. Надо поспешить в стойбище Аренкау и всех там переловить! А Мартинсона поставить к стенке сейчас же.

— Без ревкома нельзя, — покачал головой Дьячков.

— Мартинсона будем судить! — Чекмарев был благодарен Дьячкову за поддержку. — Судить как положено. Только нельзя забывать, что он не наш, а американский подданный.

— Ищешь лазейку, чтобы Мартинсона от кары справедливой уберечь? — упрямо стоял на своем Каморный. — Ты же не считался, что он американец, когда перебил ему ногу?

— Может, и я перебил ногу, — кивнул Чекмарев. — Это было в бою. Теперь иное положение. И хватит попусту толочь воду! Я предлагаю проголосовать за мое предложение: судить Мартинсона и начать операцию по поимке Черепахина только после получения указаний от ревкома из Ново-Мариинска. Кто «за»?

Каморный остался в одиночестве.

— Давид, а может быть, ты и сбегаешь на пост? Все в ревкоме доложишь.

Каморный подозрительно посмотрел на Чекмарева, не смеется ли он над ним. Ведь окажись Каморный в Ново-Мариинске, он бы попытался в ревкоме настоять на своем. Дьячков был озадачен словами Чекмарева. И Василий Михайлович понял его, сказал:

— Может, мы ошибаемся, а Давид прав. Ревком разберется.

Чекмарев понимал, что разбойничанье бывшего фельдшера при участии американцев приобрело иное, более серьезное значение, чем обыкновенное грабительство. Черепахин хитер. Связал себя с американцами, и тут надо смотреть в оба, а то того и гляди нарвешься на международное осложнение. Было решено отправить Каморного в Ново-Мариинск за получением указаний от ревкома.

Потом Дьячков рассказал, как прошла их с Куркутским поездка в Ерополь.

…Едва нарты Дьячкова и Куркутского въехали в Ерополь, как сразу же из-за угла первой избушки раздался строгий окрик:

— Стой! Стрелять буду!

Дьячков и Куркутский увидели направленные на них из-за ближних строений стволы ружей и послушно остановили упряжки. Их успокоило то, что над избушкой Шарыпова развевался красный флаг. Он был особенно ярок на фоне бледно-голубого вымерзшего неба.

Не опуская ружей, к нартам подошли четверо еропольцев. Один из них признал Дьячкова, но на всякий случай спросил:

— Ты, кажись, из Марково?

— Эге, — кивнул Дьячков. Ему понравилась осторожность еропольцев. — Мы к Шарыпову.

— Ружьишки-то дайте пока, — сказал мужчина с редкой, уже начинавшей седеть бородкой и светло-серыми глазами на худом, тронутом морщинами лице. Видно, он был за старшего, потоку что приказал еропольцу помоложе:

— Возьми-ка ихние ружья, покеда они с Варфоломеем потолкуют.

Варфоломей Шарыпов отсыпался после ночного дежурства. Поднялся он взлохмаченный, с припухшим лицом. На вопрос Дьячкова, не появлялся ли Черепахин, гневно сказал:

— Пусть только сунется сюда! Мы его встретим. За все с ним посчитаться надо. И за брательника.

Ефим по-прежнему лежал в постели. Был он угрюмым, вяло отвечал на вопросы. Лицо его обросло щетиной, глубоко запавшие глаза лихорадочно поблескивали. Дьячкову пришла в голову мысль, что Ефим безнадежен. Он не знал, что Ефим Шарыпов день и ночь думал лишь об одном: как только он поднимется, как только сможет стать на лыжи, а в руках держать ружье, он уйдет в тундру и найдет Черепахина. И по-своему рассчитается с ним.

Узнав о цели поездки Дьячкова и Куркутского, Варфоломей Шарыпов вздохнул:

— У чуванцев есть олешки. Могли бы поделиться. Только больно они запуганы купцами, обложены долгами, как табун волками… Бегал я к ним, хотел купить оленей. Они вот что мне показали, — Шарыпов сложил три пальца в выразительную комбинацию.

Чем дольше слушали марковцы Шарыпова, тем труднее им казалась задача, которую они должны были решить.

Куркутский осторожно спросил:

— Что им за оленей предлагали?