Упряжки остановились. Кольцо людей вокруг нарт стало еще плотнее. Никогда раньше ни заимка, ни роща не слышали такого шума, не видели таких оживленных лиц. Куркутский с трудом пробрался сквозь толпу к Дьячкову. Он был обрадован приездом марковцев, но счел нужным укоризненно заметить:

— Я уже беспокоился. Не случилось ли, думаю, что-нибудь там у вас в Марково?

— Дьячков невнятно пробормотал что-то в ответ, решив не говорить Куркутскому о событиях в Ново-Мариинске, пока не закончится ярмарка. Она должна пройти хорошо, и Куркутского, нельзя отвлекать от нее тревожными новостями. Учитель, занятый мыслями о предстоящей торговле, ничего не заметил.

— Чуванцы уже думали, не обманываем ли мы их.

— Как Рэнто? — поинтересовался Дьячков.

— Не могу понять его, — пожал плечами Куркутский. — Угощает на славу, ничего не просит.

— Будем ухо держать востро, — Дьячков бросил взгляд на Рэнто, который держался в отдалении от приехавших.

— Выкладывайте товары, — пробрался к марковцам Варфоломей Шарыпов, — не томите людей.

— Как будем торговать? — спросил Дьячков.

— Выложим все товары, и пусть чуванцы выбирают, что кому нравится, — посоветовал Шарыпов. Его предложение было принято. Через полчаса нарты превратились в торговые прилавки, на них грудами или в открытых мешках лежали товары. Оленеводы и еропольцы, с восхищением причмокивая, разглядывали их. Люди притихли при виде такого богатства. Шарыпов спросил Дьячкова:

— Как же Совет решил покупать оленей? Сколько и чего давать за оленя?

— В два раза больше того, что захочет оленевод. — Дьячков смотрел на людей, которые не сводили глаз с товаров, и почувствовал, как горячая острая боль коснулась его сердца. Эти люди никогда вдоволь ничего не имели. И лишняя плитка чаю или пачка табаку для них уже большая радость. Дьячков шепнул Куркутскому:

— Начинай.

Михаил Петрович выступил вперед, вскочил на нарты, чтобы все его видели, поднял руку. Над заимкой, залитой солнцем, стало очень тихо. В этой тишине отчетливо слышался хруст снега под копытами оленей, Которые беспокойно топтались, вздрагивали. Куркутский смотрел на окружавших его людей. Из полуоткрытых ртов вырывались белые морозные клубочки. Куркутский сказал коротко, громко:

— Великий вождь Ленин хочет, чтобы люди были справедливы. Сколько вы просите за свой табун?

Чуванцы и еропольцы были удивлены словами Куркутского. Такого еще никогда не было. Купцы сами устанавливали цену на меха, на оленей, на собак. Люди переглядывались, заговорили удивленно, даже растерянно. Куркутский повторил свой вопрос:

— Сколько бы вы хотели получить товаров и каких за свой табун? Сколько в нем голов?

Оленеводы опять были в затруднении. Кто-то крикнул:

— Рэнто знает! Рэнто скажет!

Все повернулись в сторону Рэнто. Он по-прежнему был спокоен и молчалив. Куркутский попросил его:

— Помоги, Рэнто!

Рэнто, у которого от изморози усы стали белыми, не трогаясь с места, заговорил, не напрягая голоса:

— Чуванцы говорят, что Ленин — справедливый вождь. Он защитник охотников, оленных людей. В табуне четыреста сорок оленей. За табун мы просим два мешка кирпичного чая, один куль муки-маньчжурки, полкуля соли, десять пачек патронов и семь штук камлеек.

— Гок, гок! — одобрительно закричали оленеводы. — Рэнто верно говорит! Цена справедливая!

Куркутский и его товарищи видели, что хотя оленеводы и кричат так громко, но их одолевают сомнения. А не много ли Они запросили? Не обидятся ли люди, приехавшие к ним с законами великого вождя Ленина, не подумают ли они, что оленеводы жадные, что хотят получить больше, чем следует. Конечно, Рэнто назвал большую цену, и столько бы товаров прежние купцы не дали за таких сухих оленей, но великий вождь Ленин хочет, чтобы люди были счастливы…

«Как же обманывали этих людей коммерсанты, и свои и американские, — думал Куркутский — если названные сейчас товары кажутся им щедрой ценой за табун». Быть может, еще никогда такая ненависть к прежним хозяевам края не охватывала учителя, как в эти минуты. Он твердо сказал:

— Ваша цена — неправильная цена!

Его слова точно уничтожили все звуки, над заимкой, над людьми повисла напряженная тишина. Она словно сковала людей, их лица, глаза, губы. Оленеводов захлестнул стыд. Великий вождь Ленин теперь узнает, что они жадные, и отвернется от них, а люди с его законами уедут и увезут товары. Еропольцы тоже притихли, опасаясь, что теперь торг сорвется и они останутся без мяса. Голод снова схватит их за горло своей костлявой и безжалостной рукой. Дьячков и Шарыпов встревоженно переглянулись, Они тоже не поняли Куркутского. Что он говорит? Шарыпов уже хотел дернуть Куркутского за полу кухлянки, но учитель улыбнулся, и лицо его осветилось. Голос зазвучал громко и весело:

— Ваша цена маленькая, несправедливая! Ваш табун стоит больше! Великий вождь Ленин и Советская власть довольны, что вы хотели за такую низкую цену отдать табун голодным людям. Спасибо вам от великого вождя Ленина и Советской власти за вашу честность и помощь. Они дарят вам сегодня все вот эти товары!

— Молодец! — восхищенно произнес Дьячков, а Шарыпов только шумно, с облегчением вздохнули прикрыл глаза.

А вокруг, кричали, радовались, пританцовывали, веселились люди.

Куркутский соскочил с нарт, и Шарыпов хлопнул его по плечу.