— Это сейчас, но, когда мне было восемнадцать, на меня напал ликантроп, верлеопард. Он убил моего дядю и двоюродного брата, а меня оставил умирать. Если бы в тех же горах не охотились двое врачей, если бы они не нашли меня почти сразу же, меня бы не было сейчас с Анитой и Натаниэлем, я не стал бы главой Коалиции по Улучшению Взаимопонимания Между Людьми и Ликантропами… Я был бы всего лишь еще одной жертвой ублюдка, убившего моего дядю и брата.

Натаниэль склонился к Мике, обнимая его за пояс. Мика положил руку на плечи Натаниэля и позволил обнимать себя, но не сводил взгляд своих золотисто-зеленых глаз с мальчишки в кресле.

Томас казался шокированным, образ мрачного крутого парня, что он пытался воссоздать, распался на части, пока он пытался переварить сказанное Микой. Он стрельнул взглядом на другого мужчину, обнимающего Мику, и это его взволновано, но он попытался снова вернуться к своей отчужденности или злости, к чему-то, что можно противопоставить правде. Он взглянул на Натниэля и сумел почти пренебрежительно спросить:

— А у тебя какая печальная история?

— Томас, ты грубишь, — возмутилась Мерседес.

— Нет, все в порядке, я помню свои тринадцать, — успокоил Натаниэль.

— И что это должно значить? — спросил Томас, пытаясь разозлиться.

Натаниэль обнял Мику чуточку крепче, но оставался при этом спокойным, он обратил свои лавандовые глаза на мальчишку.

— Когда мне было семь, мой отчим забил моего старшего брата, Николаса, до смерти на моих глазах бейсбольной битой. Николас велел мне бежать, и я сбежал, бежал всю дорогу по улице. К десяти я начал продавать себя за еду, ночлег, чтобы выжить, к твоим годам я подсел на наркоту и отдавался любому, кто заплатит. Габриэль тогда был главой местных верлеопардов, он увидел меня на улице. Мне было семнадцать. Он занимался предоставлением услуг первоклассного эскорта-мужчин, специализировался по оборотням и имел очень особенную клиентуру. Их клиенты не спали с уличными шлюхами и торчками, поэтому он привел меня в порядок, заставил пройти реабилитацию, дал протрезветь и наблюдал, не сорвусь ли я. Когда он наконец обратил меня в верлеопарда, мне исполнилась восемнадцать, потому что он все проверял, смогу ли я сдерживаться. В тот же год он начал водить меня на занятия к Жан-Клоду, чтобы тот научил меня, как одеваться и каким прибором пользоваться на чудных ужинах, чтобы я мог сопровождать кого угодно и куда угодно и не заставлять краснеть. Жан-Клод научил меня двигаться на сцене «Запретного плода», не просто трясти задницей, а танцевать, соблазнять и давать обещания, которые мне не нужно было исполнять. Никому из своих танцоров он не позволял искать клиентов на работе. Мы были только стриптизерами, не шлюхами. Я все еще навещал очень особенных клиентов через Габриэля, но никогда не занимался этим в клубе. Это было несовместимо.

Томас уставился на Натаниэля так, словно тот отрастил вторую и очень уродливую голову. На этот список горя и боли ему нечем было ответить. А кому было чем?

Мерседес пододвинула стул и тяжело на него опустилась. Я взглянула на нее, она тоже выглядела потрясенной, но в центре внимания оставались Томас и Натаниэль с твердо сидящим рядом Микой, обнимающим его. Мне хотелось к ним присоединиться, но это было бременем их троих, мужчин и мальчика. Это касалось только их, пока они не обратились ко мне.

— Мне только исполнилось девятнадцать, когда один из клиентов попытался убить меня. Не знаю, считал ли он, что я исцелюсь, или ему было просто плевать. Габриэль тогда был уже мертв, так что защитить меня было некому. Я отправился в больницу и встретился там с Анитой. Она вытащила из эскорт-услуг, но это ничего. Я получал неплохие деньги в «Запретном плоде», мне не обязательно было заниматься чем-то еще, и это перестало приносить удовольствие, так что завязать было легко.

Я хранила молчание, но эту историю я помнила немного иначе. На самом деле я не велела ему оставить эскорт-услуги, просто прикрыла их бизнес в целом, поэтому ни один из верлеопардов больше не мог этим заниматься. А еще для меня это не было историей любви с первого взгляда в Натаниэля, а его рассказ, похоже, намекает именно на это, но… Я хранила свой рот на замке, потому что не я была рассказчиком. В сказках главное вовсе не принц, спасающий принцессу, а сама принцесса, и в данном случае ею был Натаниэль. Я не возражаю, мне принцессой быть не идет.

— Я бы сказал, что ты брешешь, но… — Томас просто замолк, уставившись в пол, словно пытаясь сообразить, что сказать.

И Натаниэль закончил за него:

— Но если бы я решил придумать историю, она была бы не такой.

Томас поднял взгляд и кивнул.

— Да, именно так.

— Нам всем было больно, Томас, — проговорил Мика, — но разница в том, как мы трое боремся за жизнь и не позволяем неприятностям, случившимся с нами, определить, кто мы есть и какой должна быть наша жизнь.

Томас облизал губы. Он больше не старался выглядеть крутым или злым. Он больше ни за чем не прятал правду и боль.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он наконец.

— Займись своей физиотерапией, — сказал Натаниэль.

— Отправляйся в зал, когда позволят врачи, — добавил Мика.

— Усердно трудись, — закончила я.

Томас взглянула на меня, затем снова посмотрел на мужчин. Он снова облизал губы и закивал больше для самого себя, чем для нас.

— Хорошо.

— Пообещай, — сказала я.

Тогда он посмотрел на меня с той решимостью, какой прежде у него не было, злость тоже была в этом взгляде, и на какое-то время она еще останется, но теперь в его темных глазах появилось и что-то хорошее, то, что поможет ему больше, чем причинит боль.

— Обещаю, — ответил, и я ему поверила.

Натаниэль кивнул.

— А если доктора посчитают, что консультация с психологом может помочь, не отказывайся сразу.

Томас скривился.

— Да я в порядке, не нужен мне психолог.