На это он рассмеялся, и так же как с ухмылкой, он показался моложе. Мне это было по душе, так я видела маленького мальчика, которого знала, пока он ходил в детский сад.

— Мне это нравится, очень нравится, но мама будет не в восторге.

— Как часто тебя спрашивают: «Как твои дела?»

— Часто, — ответил он, закатив глаза.

— В следующий раз ответь: «Меня подстрелили, а твои как?» Посмотрим, что они скажут.

— Анита, — воскликнула Мерседес, — прекрати учить его, как быть занозой. Он уже и так достаточно испорчен, — но тем не менее она смеялась.

— Мне до сих пор задают тупые вопросы насчет шрамов, — сказала я.

Томас очень серьезно посмотрел на меня и произнес:

— Мика рассказывал, что однажды тебя очень тяжело ранили.

— Не единожды, но в тот раз врачи считали, что я стану калекой.

Его взгляд дрогнул, но я намеренно использовала это слово. Томас прищурился, его взгляд не был дружелюбным, но и враждебным тоже не был, скорее оценивающим, словно я сделала что-то интересное.

— Большинство людей избегают этого слова, стараются сказать мягче, а ты просто произнесла: калека. Я могу стать калекой.

— Брехня, — бросила я.

Глаза Томаса расширились, он почти улыбнулся.

— Почему ты так считаешь?

— Судя по тому, что я слышала, если ты займешься своей физиотерапией, то ты вполне сможешь ходить, а если добавишь к этому качалку и тренировки в зале, то еще и побежишь.

Его лицо помрачнело, взгляд вдруг озлобился.

— Никто не обещает, что я снова смогу бегать.

— Но если ты забросишь физиотерапию, тогда ты гарантированно бегать не сможешь, так?

Он одарил меня всей силой своего злого взгляда, его губы сжались в узкую линию. Он выглядел рассерженным. Он не стал казаться старше, правда, но как-то менее приятным, словно его внутренняя энергия изменилась. Тогда я поняла, что Томас нуждается не только в физическом выздоровлении и даже не в эмоциональной реабилитации, а в чем-то более глубоком. Гнев может отравить вашу жизнь. Он лишит вас всего хорошего и заставит все казаться дурным, если вы позволите.

— Я больше никогда не смогу бегать так, как раньше, так ради чего это все?

Я вытянула перед ним руку, выгнув так, что шрамы на сгибе локтя стали очень заметны. Не то, чтобы их было совсем не видно, если я носила короткий рукав, но они были у меня так давно, что я перестала их замечать. Белесые грубые шрамы проходили по сгибу руки, сгущались к локтю и отходили от него тонкими нитями. Когда это случилось, мне рекомендовали обратиться к пластическому хирургу, но, когда вопрос стоял о возможной потере способности владеть рукой, шрамы меня не сильно волновали. А теперь она стали частью меня, как веснушки или родинки, как что-то, что всегда были на моей коже, хотя конечно про шрамы так нельзя сказать.

Голос Томаса звучал почти враждебно, когда он произнес:

— Я уже видел их летом.

— Я и не пытаюсь их скрывать, ни один из своих шрамов.

Его пристальный взгляд спустился ниже по руке к ожогу в форме креста, немного искривленному из-за следов от когтей, которыми меня наградила ведьма-перевертыш. Я указала на шрам поменьше у плеча.

— Это мое первое пулевое ранение.

Он посмотрел на гладкую, белую отметину.

— Я знаю, что тебя подстрелили в этом году, но ты исцелилась, все эти раны ты исцелила, благодаря какой-то… магии, — даже ему это показалось неубедительным, потому что он все еще выглядел злым, но взгляд был неуверенным, и он добавил: — Ты понимаешь, о чем я, ты исцелила все эти раны.

— Все шрамы, которые ты только что видел, были получены мной еще до того, как я смогла их исцелить без следа. Есть и другие, в том числе оставленный тем же вампиром, что разорвал мне руку. Он вгрызался мне в ключицу, пока не сломал ее.

Томас одарил недоверчивым взглядом.

— Клянусь.

Он прищурил глаза, и я задумалась, откуда у него эта привычка. Она могла появиться не сразу после похищения, поскольку на формирование дурной привычки нужно время. Я-то знаю, потому что у меня тоже есть такая.

Я оттянула ворот своего топа, показывая самый край шрама на ключице.

Его глаза немного расширились, он растерял немного свое недоверие, а затем сказал:

— Я не сомневаюсь, что у тебя есть все эти раны, Анита. Но Мерседес просто хочет, чтобы ты убедила меня быть паинькой и заняться физиотерапией.

— Она твоя сестра. Ее желание, чтобы ты поправился, нормально, так?

Он нахмурился сильнее.

— Тебе станет легче, если Мерседес будет на тебя плевать?

— Нет, конечно, нет.

— Что ж, да, она хочет, чтобы я поговорила с тобой о том, как сохранила свою руку.

Его глаза едва заметно расширились, он почти перестал быть угрюмым подростком.

— Папа не говорил, что ты могла потерять руку.

— Ее не собирались ампутировать, ничего такого, но врачи говорили мне, что я могу потерять от пятидесяти до семидесяти пяти процентов подвижности, другими словами рука фактически не работала бы.

Его глаза стали огромными, лицо серьезным, не угрюмым, как когда он смотрел на шрамы.