Как впоследствии выяснилось, это была последняя, хоть и не профессиональная, съемка артиста.

Поднявшись в квартиру и войдя в прихожую, он с наслаждением сбросил сумку с плеча на пол. В сумке что-то глухо звякнуло.

– Тихо, тихо, - успокоительно произнес Гранин.

Скинув туфли, он с наслаждением нырнул горящими ступнями в растоптанные домашние тапки, словно ступил в прохладный ручей, по гудящей истоме ног ощутив в полной мере, насколько же он устал.

Подхватив с пола сумку, он прошел с ней на кухню. Поставив там сумку на стол, он извлек из нее две бутылки вина и пакеты со снедью. Продукты убрал в холодильник, бутылки оставил на столе, а сумку отнес обратно в прихожую и сунул под вешалку. Вернувшись на кухню, остановился у стола. "Десертное или сухое?" - пронеслось в голове. Колебания было недолгими. "Десертное, - решил он, - чтобы слаще спалось".

Достав из ящика штопор, который, как ему и полагалось, лежал на своем, определенном для него месте, он откупорил бутылку и налил себе темного, как гречишный мед, и почти такого же густого и сладкого вина в чашку, которую взял с сушки над раковиной. "Может, все же лучше было купить мадеры или хереса?" - подумал он мимолетом, но не стал дальше углубляться в тему выбора и мучить себя сомнениями. Сомнений и без того хватало. Не присаживаясь, одним махом выпил все, что было налито, сосредоточившись именно на процессе питья, а не на анализе связанных с ним вкусовых ощущений, поставил чашку на стол, налил еще в нее, где-то на треть, и так же стремительно выпил. После чего отправился прямиком в спальню.

В спальне, самой дальней от кухни небольшой комнате, были задернуты шторы и царил полумрак. Не раздеваясь, как был, Андрей Владимирович бросился на кровать прямо поверх покрывала. Зарывшись лицом в подушку, словно пытаясь отсечь все внешние раздражители, прислушался к своим внутренним ощущениям. Процесс согревания, размягчения и растворения, вызванный выпитым вином, уже пошел. Рождаясь в животе, в самом центре вселенной, тепло, медленно и постепенно, почти незаметно расползаясь, уже принялось заполнять все углы и закоулки его тела. Появилось ощущение, будто это набегающая волна подхватила и закачала его на своей длинной покатой спине. В ушах даже возник шум прибоя. Обман. Обман, конечно! Прибой и море остались там, откуда он только что приехал, и куда вскоре должен вернуться обратно, вот только отлежится немного. Было бы здорово за это время избавиться от той занозы, что застряла в мозгу. Но ее так просто не вытащить, ее еще надо исхитриться как-то подцепить, а после выдрать, с корнем, с мясом, все равно как. А для начала хорошо бы понять, как она там появилась, и что она вообще такое. Да и в мозгу ли она, заноза, а, может, глубже, в душе?

Он не знал, когда это началось. Должно быть, с полгода назад. Помнится, ему как раз вручали приз на осеннем кинофестивале за лучшую роль, а он стоял на сцене, смотрел в рукоплещущий зал и думал, Господи, что я здесь делаю, зачем мне все это, для чего? Ощущение было таким, будто тащил, тащил непосильную ношу, и то ли надорвался от тяжести, то ли разочаровался, поняв, что не туда и не то тащил. И позже это ощущение ошибочности пути и ненужности самого процесса труда его уже не оставляло, а только усиливалось с каждым новым днем. Пропали ощущение свежести и радость от творчества, а с ними и удовольствие от жизни. А как же жить без удовольствия? Жить, не испытывая удовольствия от жизни нельзя, недопустимо, даже преступно, но именно так он живет в последнее время. Да ладно бы просто так, без удовольствия. Подумаешь, многие живут, не испытывая оргазма ни от жизни, ни от сопутствующих процессов, и ничего. Можно перетерпеть, наверное, пока все само каким-то образом уладится. Но нет же, он не такой. Он особенный! И словно бес какой-то вошел в него, словно подгоняет его, подстегивает, заставляя совершать все новые и новые глупости, которые лишь усугубляют ситуацию. И вот, теперь он прячется здесь, в месте, о котором мало кто знает. Он сбежал от всех, от обстоятельств, от того, что может произойти, и от той женщины, которая способна разбить его семью, и от себя. Вот, уже и семья оказалась под ударом, под вопросом. Ну, как семья? Ну, как под вопросом? Вопрос уже чисто риторический. К сожалению. Но он еще поборется, поборется... Жив будет... Даст Бог...

Проснулся Гранин лишь к концу дня, часа в четыре пополудни. Сон был глубокий, но тяжелый, ватный какой-то, как обморок, как беспамятство. Но, быть может, такой сон ему и был нужен. Что-то снилось ему, или мнилось, какие-то темные массивы и формы возникали из сумрака сознания, наплывали, медленно вращаясь и перемешиваясь, наваливались своей ошеломительной громадой, но в последний момент раздавались в стороны и там исчезали за гранью видимого и определенного, чтобы тут же быть замененными другими, подобными. Порождения тьмы. Впечатление от сна осталось тяжелое, но не слишком гнетущее. Наверное, потому, что, как не без оснований думал Гранин, все мы сами суть порождения тьмы, и поэтому умеем мириться с ее неизбежным существованием и постоянным присутствием где-то рядом, даже всего лишь на расстоянии вытянутой руки.

Перевернувшись на спину, Гранин довольно долго еще продолжал лежать на кровати, до тех пор, пока не определил окончательно, что над его головой и перед глазами реальный потолок комнаты, а не сумрачный и тяжелый эгрегор его сна. Утро, как он помнил, было солнечным, солнечные блики на потолке указывали на то, что вечер, очевидно, будет ему под стать. Это обстоятельство позволило мысленно связать воедино цепочку дня, преодолев провал длиной в сон. Самое время теперь было решить, чем заняться в те свободные пару дней, которые были у него в запасе. Неожиданно Гранин почувствовал, что что-то неудобное и настырно неприятное острым углом врезалось куда-то в пах. Он вспомнил, что оставил в кармане телефон, и теперь, после нескольких переворотов в кровати, аппарат занял там явно нелояльную по отношению к владельцу, а по сути, к своему господину, позицию. Кряхтя, извлек телефон из кармана и включил, проверяя наличие пропущенных вызовов. Мигнув зеленым пузырем глаза, телефон сообщил, что таковых на сегодня нет. "Странно, никто мне не звонит, никто меня не хочет", - пробормотал заслуженный артист. Неожиданно ему сделалось обидно, что вот так сразу о нем все забыли, а следом, откуда ни возьмись, на него свалилось одиночество, такое острое, что похолодели руки. Прерывая этот психологический беспредел на корню и в зародыше, Гранин вскочил с кровати.

Зайдя в ванную, он открыл кран и плеснул несколько пригоршней теплой воды в лицо. Стянул с вешалки сиротливо висевшее на ней белое махровое полотенце, большое и толстое, почти негнущееся, фантомное воспоминание о турецкой гостинице. А оно, кстати, возможно, оттуда и приехало, что-то такое он припоминал... Или ему так казалось, что припоминал, потому что хотелось, чтобы так было. Это воспоминание - реальное или мнимое - связывало его, делало сопричастным той радостной и беззаботной жизни, которая в данный момент была ему недоступна, по разным причинам, но возвращения которой он жаждал. Он закрыл глаза и погрузил лицо в эту махровую фантазию, но вместо ожидаемого привета из воображаемой стороны он ощутил тонкий, сладковатый запах затхлости. Все-таки эта квартира мало использовалась по назначению, а именно - для жизни. Так, редкие и непродолжительные наскоки, когда возникала необходимость побыть одному и счистить с себя, насколько это было возможно, суетную шелуху. Но прятаться в таком месте, о котором мало кто знал, от одиночества, конечно, было чистым безумием. Хотя, кто же предполагал, что оно накроет его именно здесь, на этом необитаемом острове?

На кухне он открыл окно, чтобы разбавить застойный воздух живым, вольным, и постоял некоторое время , прижавшись виском к откосу и заглядывая во двор с высоты седьмого этажа. Жизнь по ту сторону стекла неторопливо, но текла своим чередом, ее живые признаки можно было разглядеть повсюду. Чего нельзя было сказать о пространстве за его спиной.

Словно подслушав мысли артиста, в углу включился и загудел холодильник. "Спасибо, - мысленно поблагодарил его Гранин за солидарность, - но ведь я , если честно, не это имел в виду. Я не про движение механизмов, я о душе".