— Я думаю, что у неё всё получится просто замечательно, — признал Чино.

— Отличный выбор, — похвалил Андроникус.

— Я отказываюсь! — кричала она. — Даже не мечтайте об этом! Это произвол! оскорбление! Как Вы посмели даже подумать о таком!? Я из высшей касты! Я из писцов! Вот подождите, дайте мне только добраться до ближайшего города, и я подам на вашу компанию жалобу судьям!

— Вынужден Тебе напомнить Тебе, моя дорогая, — терпеливо сказал Бутс, — Ты больше не из высшей касты писцов. Точно так же, и я уверен, что Ты это признаешь, хорошенько поразмыслив, у Тебя теперь нет никакого статуса перед законом. Ты больше не представляешь никакого интереса для судей, по крайней мере, не больше, чем мог бы представить урт или слин.

Та, что ещё недавно была Леди Телицией испуганно уставилась на него.

— Твои дни создания неприятностей для других, да и для самой себя закончились, — развёл руками Бутс. — На самом деле, мне кажется, что те же самые судьи, которых Ты так часто доставала своими жалобами, вздохнут с облегчением, узнав, что Ты, наконец-то, больше не имеешь права приставать к ним со своей глупой, но отнимающей много времени ерундой. Я сомневаюсь, что они хотели бы увидеть Тебя снова, если только не для того, чтобы вернуть Тебя голой и связанной твоему законному владельцу, и желательно со следами от плети на спине. Или возможно, скажем, для того, чтобы насладиться тобой в какой-нибудь пага-таверне, в качестве простой беспомощной рабыни.

— Пожалуйста! — взмолилась она.

— До сего момента Ты стремилась использовать мужчин в своих целях, — продолжил Бутс. — Это теперь в прошлом. Теперь мужчины будут использовать Тебя в их целях, причём полностью и во всех смыслах. В прошлом Ты что-то требовала у мужчин. Впредь Ты будешь надеяться, что они сочтут Тебя удовлетворительной, во всех отношениях.

— Я — свободная женщина! — прорыдала она.

— Ты скоро научишься противоположному, — успокоил её Бутс.

— Я свободна! — крикнула женщина.

— Это не так, — усмехнулся Бутс, — и Ты скоро придёшь к пониманию этого.

— Я не рабыня! Я не могу быть рабыней!

— А ну тихо, рабыня, — рявкнул на неё Бутс.

— Пожалуйста! — простонала она.

— У нас был напряженный день, — заметил Бутс. — Чино, Ты, не будешь так добр, чтобы развязать рабыне ноги?

— Конечно, — ответил тот, приседая к ногам женщины.

Бутс, схватив рабыню за волосы, рывком поднял её на ноги, и тут же согнул в поясе, ставя в ведомое положение. Её руки по-прежнему оставались связанными за спиной.

— Так ребята, время дорого, так что берём с собой всё, независимо от того, что кажется имеющим ценность, на месте разберёмся, — скомандовал он, и добавил, обращаясь ко мне: — Тебя это тоже касается.

— Отлично — согласились все дружно.

— Уже поздно, а я устал, — сообщил Бутс Леди Телиции. — Думаю, что утром у меня будет достаточно времени, чтобы выпороть Тебя.

— Выпороть меня? — задохнулась женщина от возмущения пополам с ужасом.

— Да, причём утром я буду свежее и смогу положить плеть на Тебя гораздо резче, — добавил он.

— Плеть? — переспросила она.

— Да, представь себе, плеть, — подтвердил антрепренёр.

— Вы шутите, конечно же! — прошептала она.

— Ты сможешь обдумать это сегодняшней ночью, пока будешь прикована цепью в рабском фургоне, — пожал он плечами.

— Но за что? — спросила она дрожащим голосом.

— Тобой оказались недовольны, — объяснил Бутс. — Впрочем, как Ты наверное знаешь, никаких оправданий, объяснений, поводов или причин не требуется, чтобы выпороть рабыню. Она может быть избита по любой причине, или вообще, без какой-либо причины, всякий раз, когда рабовладелец того пожелает. Если ему захочется, он может отвешивать ей по удару на каждый оборот колеса фургона, или вообще запороть до смерти.

Я присел подле своей собственной пленницы, пока ещё свободной женщины. Той самой, которую я заковал в кандалы, и красота которой, казалось, протестующее напрягалась под длинным, тонким платьем, что выдали ей разбойники. Это платье, казалось, само кричало, чтобы мужчина сорвал его с её тела.

— Вы рассматриваете меня слишком нахально, — поёжилась она.

— Ты — пленница, — напомнил я ей.

— Но ко мне должно относиться с уважением! — заявила она.

— Конечно, — успокоил я её, — или точнее, по крайней мере, какое-то время.

— Я ношу Ваши, кандалы, — кивнула она на свои ноги.

Я полюбовался её прекрасными лодыжками, отлично смотрящимися в оправе из стали, и соединёнными короткой цепью. Их нельзя было теперь развести, если бы только я не захотел сделать этого.

— Возможно, у Вас есть намерение снять их? — спросила она, со страхом в голосе.

— Возможно, я действительно иногда буду снимать их, — не стал я развеивать её опасений, — и возможно, в целях упражнений.

— Упражнений? — переспросила женщина.