В это время кто-то снаружи позвал Махсума. Он поспешно вышел, чтобы встретить гостя. За дверью стоял слуга Махсума, в темноте не видно было выражения его лица.

— Прибыл Мухаммед Ер, — сказал слуга.

— А Низамиддин-эфенди?

— Низамиддин-эфенди… — Слуга замялся и замолк, потом опустил голову и сказал — Он там…

У Махсума, который немного ожил в ожидании Низамиддина, вдруг сжалось сердце, во рту пересохло, он молча пошел вслед за слугой. Первое, что пришло на ум: Низамиддин убит красными. Но где?

Разве красные появились уже возле пещеры? А если он убит, почему слуга сказал «там»?

Выйдя из ворот, они подошли к площадке неподалеку. Там горел костер. У костра на земле на чем-то вроде носилок лежал кто-то, чье лицо было закрыто суконным халатом. Площадку кольцом окружали воины Махсума. У изголовья трупа стоял, опустив голову, мрачный Мухаммед Ер. Махсум быстрыми шагами подошел к трупу, наклонился и приподнял халат.

— О боже, что это?! — закричал он.

— Когда мы поднимались, — сказал Мухаммед Ер, — сверху посыпались камни.

— Камни? Какие камни? Почему они не посыпались на твою голову? Почему раздавили моего друга? — Махсум крепко схватил Мухаммеда Ера за грудь и рванул к себе. — Говори, проклятый предатель!

— Я не предатель! — отвечал Мухаммед Ер, отрывая от себя руки Махсума. — Я ранен, ногу мне пробил камень, но я все же притащил его сюда! Если бы я был предатель, не пришел бы!

— Кто же сбросил эти камни?

— Кишлачные воришки… — сказал Мухаммед Ер. — Устроили на горе засаду и стали сбрасывать на нас камни. Ногу мне зашибли, не мог пошевельнуться. Я кинулся спасать гостя, но в это время камень попал мне в голову, и я упал. А когда пришел в себя и вытащил Низамиддина из-под камней, увидел, что воры уже обчистили его карманы и скрылись.

— Ладно, — сказал Махсум, в ярости поглаживая бороду, — это мы все проверим. Урунбай!

— Слушаю вас! — отозвался высокий силач, стоявший поблизости.

— Уведите этого предателя, хорошенько обыщите, осмотрите рану на ноге! А ты, Убайдулла, осмотри одежду Низамиддина-эфенди, не найдется ли что-нибудь в карманах — письмо или еще что-нибудь. Потом отнесите тело погибшего — положите под айван, прикройте чем-нибудь. Завтра похороним.

Отдав эти распоряжения, Махсум вдруг заплакал и, вытирая слезы платком, повернулся и пошел. Люди были ошеломлены, увидев его в таком состоянии, никогда до нынешнего дня никто не видел его слез, и даже представить себе не могли его плачущим. Медленно прошел он к себе во двор, вошел в мехманхану и приказал слуге никого к нему не впускать.

Мехманхана была немногим лучше комнаты, где жили женщины. На каменном полу лежал старый грязный ковер, вдоль стен сатиновые, ситцевые и из кустарной ткани одеяла, разноцветные подушки и курпачи. На вбитых в стену гвоздях висели винтовки и револьверы, в углу комнаты стоял пулемет на колесах, в другом углу — коробки и мешки с патронами. Комната была не только приемной, но и его личным складом оружия.

Войдя в комнату, Асад закрыл за собою дверь и, сев возле пулемета, тяжело вздохнул. Снаружи и в доме было совершенно тихо.

Слышалась лишь трескотня сверчков. Это были голоса лета, только они и говорили о нем на этой пустынной горной вершине. Махсум уже давно не прислушивался к этим размеренным успокоительным вечерним голосам, твердившим о мире и благополучии. Каждый вечер перед сном он спорил или бранился со своими подчиненными, спорил или бранился с Ойшой. То доносили о приближении красных, то кто-то бежал из лагеря… А сейчас была такая тишина… Но почему же? Что случилось? А-а, привезли труп Низамиддина, все видели его размозженную, окровавленную голову и теперь сидят тихо, вспоминая об убитом… Всюду тишина, кажется, все вокруг объято печалью…

«Да, раньше они не знали, что такое горе, были беспечны и самонадеянны, а вот теперь каждый день, каждую ночь испытывают лишения, узнали горечь жизни и думают о том, что их ждет… Ах, почему злая судьба лишила меня счастья? Почему теперь нет мне ни в чем удачи? Друзья один за другим покинули меня — люди, которые были мне ближе всех, во всех случаях жизни были мне помощниками, шли со мной по одной дороге, к одной цели, не щадя се, бя… Все ушли!..

Бедный Низамиддин! Сколько он перенес из-за меня! Жить среди врагов, заискивать и лгать, притворяться, каждый час и каждый день ждать разоблачения — хуже смерти. Всякая еда казалась ему отравой, всегда он должен был скрывать свою истинную личину, обдумывать каждое слово, прежде чем его произнести; он не был ни открытым врагом, ни другом Советской власти. Ни зерно, ни солома! Жил только в надежде на будущее и вот разбил голову о камень — теперь, когда мог, сняв маску, хоть несколько дней пожить свободно, насладиться открытой борьбой… Кто знает, какие мысли унес он с собою… какие важные сообщения…

До каких же пор я буду сидеть здесь, на вершине горы? Неужели нельзя с боем спуститься вниз и пробиться в Восточную Бухару? Что думают мои трусливые руководители? Зачем они прислали ко мне Низамиддина? В письме об этом нет ни слова.

Он поднял голову и посмотрел на чайник, стоявший в нише.

— Эй! — крикнул он слугу, находившегося за дверью.

— Слушаю вас! — отвечал тот, открыв дверь.

— Подай мне чайник и пиалу!

Слуга достал чайник и пиалу, поставил их перед Махсумом и, вынув из-за пазухи перевязанную тесемкой бумагу, передал хозяину.