— Да мне-то фиолетово, будешь ты или нет, но Лев Анатольевич велел сообщить всем, без исключения. Если ты не идёшь, сама ему и говори.

— Лев Анатольевич? — растерялась Аля.

— Нет, Папа Римский!

— А?

— Ну, ты и… — Жанна, фыркнула и вылетела из аудитории.

«Лев Анатольевич сказал, чтобы все приходили. И я тоже!» — сейчас Аля точно знала, что пойдёт на бал, чего бы ей это ни стоило.

Девушка брела по улице, не обращая внимания на начавшийся дождь, на лужи и осеннюю грязь, на пролетавшие мимо машины, на брызги из-под колёс. Ей представлялось, что умный преподаватель сможет разглядеть её внутреннюю красоту под внешним уродством. Вот он видит её среди других девушек, замечает прекрасные (а какие же ещё?) глаза, подходит, берёт за руку и говорит…

— Разуй глаза, корова! Куда прёшь?

Прямо перед собой Аля увидела капот красной агрессивной машины и бугая в дутой сине-белой куртке со знакомым логотипом на левой стороне груди. Судя по надписи «ABIBAS» сшита она была где-то в подвале трудолюбивыми гастарбайтерами и куплена на барахолке.

— Извините, — пролепетала Аля, отшатнувшись от бугая и обогнув его, побежала домой. И только там, снимая куртку, увидела, что та по самый воротник забрызгана грязью, а из сапожек осеннюю жижу вообще можно выливать.

— Наконец-то закончилось лето,

Пришла долгожданная осень!

Смотри, как прекрасно все это,

Когда темно уже в восемь.

Серо-свинцовые тучи

С каждым днем все ниже и ниже.

Выйду из теплой маршрутки

Прямо в холодную жижу, — актуально и идиотски-жизнерадостно донеслось с экрана телевизора.

— Бррр, — пробормотала Аля и сжалась под гневным взглядом матери.

— Что, снова в грязь вляпалась? Двадцать лет почти, а всё свинья свиньёй. Как с тобой в приличный магазин идти? — мать говорила негромко и от того ещё более обидно. — Вся в папашу, тот такой же свин был.

Аля всё ниже опускала голову, выслушивая справедливые упрёки матери — не замечтайся она, могла бы заметить машину. Ругалась мать привычно, как всегда подбирая особо обидные эпитеты. И упоминание давно и внезапно исчезнувшего отца было привычным, иногда Аля думала, что на его месте тоже бы уехала, куда глаза глядят.

— На!

В руки девушки ткнулась её прошлогодняя куртка. Вернее было той года четыре, купила её мать на деньги, присланные двоюродной бабушкой на день рождения. Все не отдала, само собой, но тогда Але достались новые сапожки, куртка и даже джинсы, хоть мать всегда была против того, чтобы дочь носила брюки. Но на этот раз вмешалась сама двоюродная бабушка — родная-то умерла, когда Алька была совсем маленькой. Эта царственная дама с красиво уложенными седыми волосами и плавной походкой сказала тогда, что брюки, конечно, суфражисткая одежда, но в их холодном климате бывают просто необходимы. Аля тогда так удивилась, что даже забыла посмотреть в словаре забавное слово «суфражистка». Это позже она узнала, что так назывались женщины, борющиеся за свои права. Тут Аля немного не поняла, за что конкретно боролись эти дамы, но вдаваться в подробности не стала, считая, что зря они за что-то там боролись, и природа всё задумала мудро: не самочки красуются перед самцами, а наоборот, те показываются себя самыми-самыми, чтобы получить право продолжить свой род. Вон, у них под окнами, каждую весну кошачьи свадьбы играют, и всегда кошечка сидит скромно в сторонке, пока коты выясняют кто круче. Но, как бы то ни было, а джинсы Аля получила, впервые в своей жизни. И носила их до сих пор, благо фигура не слишком изменилась. Девушка до сих пор с теплотой вспоминала двоюродную бабушку, так вовремя вмешавшуюся в процесс покупок. Кстати, сама она подарила внучке ещё и старинные серебряные серьги с сапфирами, окружёнными крохотными бриллиантами, сказав, что деньги деньгами, а нужно что-то и на память. Мать с завистью посматривала на них, но снять так и не решилась, памятуя о суровом нраве тётки.

Аля положила в машинку грязную куртку — пока ходит за продуктами та постирается, и надела старую. Руки торчали из рукавов, замок был сломан, хорошо ещё что сверху и снизу на планке стояли кнопки, а на талии можно было поясом затянуть.

Торговый центр, куда привела Алю мать, частенько устраивал скидки, и теперь девушка покорно толкала перед собой тележку, куда одна за другой складывались покупки по сниженным ценам.

— Молоко… скидка тридцать процентов… Просрочка? — бормотала мать, прищуриваясь на дату выпуска. — Угу, уже три дня как… беру, оладий напеку. Так… а там что народ толпится? Ого! Головы сёмги всего за сорок девять рублей! Штук пять возьму, на уху. Нет, десять… девушка! Девушка! Мне пятнадцать головок положите!

Аля не слушала бормотание матери, тупо рассматривая яркие этикетки чипсов и сухариков к пиву. Чья-то рука взяла пару пачек, а голос вежливо попросил пропустить к витрине. И услышав этот бархатный баритон, Аля замерла, боясь повернуться — Лев Анатольевич складывал вредные во всех отношениях чипсы в свою тележку, где уже стояла упаковка пива.

— Добрый вечер, Лев Анатольевич, — прошептала Аля, сгорая от стыда: поздороваться стыдно, в таком-то виде, и не поздороваться нельзя.

— О! Алевтина? Добрый вечер. Тоже пришли за покупками?

— Да, с мамой…

— Помогаешь, значит… — проговорил преподаватель, — молодец!

— Аля! — резкий окрик матери нарушил неловкую сцену, и девушка, сбивчиво попрощавшись, покатила тележку к ней.

Она уже не видела, как к преподавателю подошёл приятель, провожавший взглядом стройную фигурку девушки.

— Кто это?

— Одна из моих студенток, — ответил Лев Анатольевич. — Ты чипсы ешь? Или что-нибудь другое возьмём?

— Чипсы? Рехнулся, что ли, всякую гадость жрать? Пошли, лучше рыбки возьмём. А ничего у тебя студенточки…

— Ты её рожу не видел.

— А что с ней не так? фигурка у неё вполне себе.

— Да пятно на всё лицо, лоб, висок, щека. Смотреть противно.

— Дурак ты, Лёвушка. Смотреть ему противно, разве ж это главное в девке? Главное – сиськи и всё что между ног. А на личико и тряпку накинуть можно. Или вообще мордой в подушку ткнуть.

— Да зачем мне?

— Может, и незачем, — согласился приятель, выбирая рыбу, — а может, и пригодится. Она же точно не целованная…

— Думаешь? — вяло усомнился Лев Анатольевич.