Чем ближе к полуночи, тем разговорчивее гости, тем воодушевленнее поет Юбиле, тем громче рассказывает он о своей аудиенции у австрийского императора и у английского принца регента, тем живее он передает о подвигах и страданиях своих тирольцев во время последней войны, о том, как они стойко боролись против союзника Наполеона, короля Баварского, и заняли с австрийцами столицу его, Мюнхен. В промежутках, когда мужчины уходят курить в кабинет хозяина, госпожа Сталь блещет остротами — удачными, меткими сравнениями и живостью своей речи невольно увлекает всех оставшихся в оживленный разговор, где каждый, чувствуя свою силу, становится находчивее и красноречивее обыкновенного. У нее необычайный дар поддерживать разговор и вызывать возражения. Но она особенно внимательно относится к каждому слову высокой белокурой красавицы, сидящей несколько поодаль от всех придворных, и разговаривает с ней так почтительно, словно с коронованной особой.

Вот уж скоро и полночь. Принцесса поднимается со своего места, собираясь ехать. Пока она разговаривает с Штейном, молодая красавица блондинка скромно подходит к Юбиле, благодарит его за доставленное ей удовольствие пением. Затем заговаривает с ним о Швабии, о Рейне, причем дает ему понять, что сама она родилась близ Рейна.

— Если вы, тирольцы, — продолжает она с кроткой улыбкой, — снова восстанете против Баварии и Бог вам пошлет победу, то вспомните о моей просьбе: не слишком по-военному хозяйничайте в Баварии и Швабии.

— Не могу обещать, это выше наших сил! — возразил откровенный тиролец. — Как было имперцам — австрийцам — не взять Мюнхена, когда до сих пор король Баварский не может забыть, что он служил во французском войске. Весьма может быть, что и теперь придется нам ему напомнить, что он немец, а не француз. Что же касается короля Вюртембергского и великого герцога Баденского…

Триниус, однако, не дал Юбиле докончить. Он быстро подошел к нему и спросил:

— Знаете ли вы, любезный Юбиле, с кем вы говорите?.. Это ее величество императрица.

— Ваше императорское величество, будьте милосердны!.. — едва мог пролепетать испуганный Юбиле. — Могло ли мне прийти в голову, что нахожусь я перед русской императрицей!..

— Успокойтесь! — сказала ласково государыня. — Я сама спровоцировала вас высказать ваше мнение. Вы исполнили мою волю, отвечая мне откровенно.

— Ваше величество, простите! Я высказал то, что мне подсказывало чувство патриотизма.

Императрица ласково кивнула ему, простилась со всеми и вышла своей величавой, но легкой походкой, исполненной неподражаемой грации.

Она давно уже исчезла за дверью, а несчастный Юбиле все еще оставался на прежнем своем месте, бормоча несвязно:

— Кто бы мог подумать, что это сама императрица… Как это меня не предупредили… А каково!.. Осмелиться порицать ее родственников и угрожать их владениям!.. Ах я несчастный! Что со мной будет?

— Поверьте, ничего дурного! — успокоил барон Штейн. — Раз императрица явилась инкогнито, она и ко всему делу отнесется не как императрица, а как частное лицо. А вам я советую в другой раз быть поосторожнее и не забывать, что вы находитесь в таком государстве, где вдовствующая императрица — из дома Вюртембергского, а великий герцог Баденский — родной брат супруги самого императора.

— А я вам как доктор посоветую, — добавил Триниус, — идти скорее домой, лечь в постель и принять успокоительное, не то как раз от испуга заболеете…

итатели, вероятно, догадались, что молодой французский солдат, с которого казак снял медальон, попавший затем в руки Нелиной, был не кто иной, как Этьен Ранже.

С обычной своей храбростью Этьен не раз бросался отважно вперед во время атак и, смело врезавшись в ряды русских солдат, рубил направо и налево, не щадя ни неприятеля, ни собственной своей жизни. Он дрался словно в чаду каком или неистовом опьянении: прежде ему было невыносимо слушать стоны раненых и бросаться с поднятым палашом на своего ближнего, но вид крови приводил его в неистовство, и Этьен, поддаваясь этому чувству, не видел более человека в своем противнике.

Изнуренные безостановочным движением вперед и беспрестанными стычками с неприятелем, Этьен и его товарищи сознавали одно только — что надо во что бы то ни стало занять Смоленск, иначе им не дадут отдохнуть, и бросались в атаку, как бешенные.

Мюрат не раз обращал внимание на храброго Этьена Ранже, воодушевлявшего своих товарищей и поддерживавшего в них бодрость; не раз он замечал его распорядительность и толковость. Кроме того, сам по себе Этьен был ему чрезвычайно симпатичен, и он решил произвести его в офицеры.

Но в одну из кровавых схваток конь Этьена, испугавшийся штыка, шарахнулся в сторону и со всего размаха ударил своего седока головой о дерево. Молодой человек свалился как сноп на землю. Казаки приняли его за убитого и ограбили.

Что сталось бы с Этьеном, если бы его оставили на месте, неизвестно; но на его счастье казак, переворошивший его ранец, повернул Этьена лицом кверху, и Мюрат, следуя за передовым своим отрядом, проехал мимо него и узнал своего храброго любимца.

— Убит? — спросил он, указывая на него.