Шрифт:
— Мой маленький бельчонок, не тревожься… Большая белка чуточку устала. Это, пожалуй, пройдет.
Бертиль все сильнее и сильнее тревожился. Дни шли, и никаких перемен к лучшему, наоборот. В конце концов ему пришлось поговорить об этом с Кати. Кати расспросила его о реальном положении дел. Смогла бы его мама самостоятельно справиться в течение трех недель? Нет. Смогла бы она согласиться на помощь приходящей прислуги? Нет…
Бертиль воскликнул:
— Кати, котеночек мой, мне это нелегко!
— Да, я знаю, большому котику было нелегко!
Он продолжал:
— И почему именно теперь! Совершенно внезапно! Она забывает потушить свои сигареты, они валяются повсюду и горят… она не знает, приняла ли она лекарство уже несколько раз за день или вообще не принимала!
— А что, — спросила Кати, — что могло бы случиться, если бы она приняла лекарство уже несколько раз или совсем не принимала?
Когда Бертиль не ответил, она сказала:
— Большой кот, пусть она приедет! Пожалуй, самое время встретиться мне с твоей мамой!
И он сказал:
— Я люблю тебя, спасибо, спасибо, мой котенок!
Бертиль и его мама вышли из автобуса у перекрестка и прошли самой короткой лесной тропой к дому. У Кати обед был готов. Бертиль привез вино и каждой даме по букету цветов. Он был во время обеда очень оживлен — и не переставая рассказывал всевозможные истории. Когда он смолк, мама, повернувшись к нему, сказала:
— Но мой маленький бельчонок не поставил на стол пепельницу?
И он ответил таким же ласковым голосом:
— Но большая белка курит слишком-слишком много…
Он зажег ее сигарету, а она чуть игриво хлопнула его по руке и произнесла:
— Ну-ну, не будем преувеличивать…
Кати поставила пепельницу, убрала со стола и принесла кофе.
Эти ритуалы повторялись ежедневно, ритуалы почти незаметные, своего рода легкое кокетство, которое, казалось, заучивалось так долго, что Бертиль и его мама разыгрывали их друг перед другом, не сознавая, что делали. Был ритуал, состоявший из намеков, незаконченных реплик — намеков на их долгую совместную жизнь, намеков, из которых сплетался плотный кокон памяти, порой всего лишь несколько слов, легкий смешок, вздох, быстрое пожатие руки.
— Кати, — спросил Бертиль, — как по-твоему, маме здесь хорошо?
— Пожалуй, я бы так сказала, — ответила Кати, — но как вы додумались до этих беличьих прозвищ?
Бертиль сказал:
— Я мог бы мыть посуду, наверное, трудно, когда нас трое вместо двоих…
— Вовсе нет, — ответила Кати, — только не стоит сидеть дома, пока погода стоит прекрасная.
Бертиль купил садовую мебель в веселых тонах и зонтик от солнца, все это было выставлено на косогоре у зарослей белых кувшинок.
Мама спросила:
— Почему они так и не распускаются, эти белые кувшинки?
И Кати ответила, что это будет совсем скоро, буквально на днях.
Мама сказала:
— Мне важно, чтобы они распустились. Скажи Бертилю, пусть придет сюда.
И Кати увидела в окно, как они сидели и шептались. Они явно шептались, сидя под зонтиком.
Стояла прекрасная погода.
— Мой бельчонок, — спросила мама, — почему она так молчалива?
— Она? Кати? Да, возможно…
И Бертиль, поправив зонтик, ушел столярничать в мастерскую.
Это случилось, когда пошла вторая неделя их отпуска; из леса вдруг выпрыгнула белка; она беспорядочно металась взад-вперед, пока не уселась неподалеку от маминого стула и не стала глазеть на нее, как казалось, с большим вниманием.
— Она смотрела на меня! Смотрела долго! — рассказывала потом мама. — Словно хотела от меня чего-то… Ее надо накормить…
Бертиль передвигал чашку с едой для белки все ближе и ближе к маминому стулу, она сидела в ожидании под зонтиком, и маленькое любопытное, дерзкое животное становилось все важнее и важнее для нее. В конце концов белка все же появилась и стала есть из ее руки. Бертиль сидел на стуле напротив и не всегда понимал, с кем мирно беседовала мама — с белкой или с ним. Это стало незатейливой семейной шуткой между ними.
Мама сказала:
— Когда же распустятся кувшинки, чтобы кругом не было так мрачно? Большая белка ничуть не сомневается, что здесь мрачно.
Она поглядела на Бертиля и скорбно улыбнулась, а он произнес:
— Я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь. Мы так далеко забрались…
Они замолчали, а солнце над ельником привычно клонилось к закату, отражаясь короткой огненно-рыжей дорожкой на болоте.
Однажды утром белка исчезла. Целый день не приближалась она к своей кормушке. Мама все ждала и ждала ее, но белка не появлялась, и мама чувствовала себя такой удрученной, что это мог понять только Бертиль. Войдя в дом, он сказал: