Зачем столько нулей на лицевом счете, если всю жизнь они шли ради счастья родной дочери?

Пожалуй, на этом эту невероятно дрянную осень в жизни девушки можно было закончить.

Но всё же была последняя новость.

И ее Маринетт по-прежнему с недоверием прокручивала в своей голове.

Девушка снова громко выдохнула, выпустив из легких белое теплое облако в холодный осенний воздух.

В конце аллеи виднелся силуэт с опущенной вниз головой и запущенными в карманы руками.

Маринетт ускорила шаг, опустив букет бутонами вниз.

— Тикки, милая, — негромко сказала она, обращаясь к квами. — Я тебе оставила угощение внутри. Печенье с утра приготовила, оно ещё теплое. Ты посидишь там тихонько, хорошо? Этот день слишком тяжело ему дается.

Тикки понимающе кивнула, забираясь внутрь и захлопывая за собой маленький замочек.

Маринетт сглотнула, обхватив себя руками, чтобы было теплее.

Рука девушки осторожно опустилась на плечо блондина, и тот медленно поднял голову.

— Готов? — прошептала она, взволнованно закусив губу.

Адриан кивнул скорее чисто механически, чем по доброй воле.

Девушка молча взяла его под руку и повела его за собой знакомой дорогой.

Дюпэн-Чэн знала, что это был уже третий раз, когда с лица Адриана не могла сойти тень горькой печали.

И только в этот раз она была рядом с ним.

Она не могла смотреть на него в таком состоянии.

Было непереносимо больно.

Но она понимала, что там он сможет выпустить эмоции, поэтому молча вела его знакомой дороге к черте города.

Густой туман уже усеял узкие улочки на окраине Парижа, тропинки было почти не видно.

Но Маринетт знала, куда надо идти.

Адриан тяжело вздыхает, когда видит в двадцати метрах от себя первые белые надгробия, пробивающиеся через густую седую бороду осени.

Девушка только сильнее сжимает его предплечье немного замерзшей ладонью, давая понять, что не оставит его в такой момент.

Совсем свежая могила бросается в глаза почти сразу.

Белый мрамор, земля по-прежнему кажется немного сырой, семена травы пробьются только весной.

Адриан сухо сглатывает, когда постепенно мутнеющий взгляд начинает исследовать выбитые золотым буквы.

«Габриэль Агрест. Несравненный модельер, друг и дорогой отец»

Юноша зажмуривается, в грудной клетке снова начинает болезненно колоть.

Дюпэн-Чэн молча наклонилась вниз и, выложив из небольшой вазы засохший букет, поставила свежий.

Она снова встала рядом с Адрианом, вопросительно вскидывая брови и закусывая губы.

Словно спрашивала: «Мне отойти?»

Агрест кивнул.

Он почему-то не хотел, чтобы она это слышала.

Девушка чуть слышным шагом направился вдоль дороги и скрылась в тумане.

Адриан молчал какое-то время, с болью кусая внутреннюю часть щеки.

— Ну, здравствуй, отец, — отчеканил он, сдвинув брови. — Как мать-земля? Ничего такая, да? Может, отдать ей моё кольцо, чтобы она пощадила твое тело, а?!

Голос предательски дрогнул.

В горле встал ком, в глазах сами собой закипели жгучие слезы.

Адриан сел на колени, больно прикладывая основания ладоней к глазам.

Зубы обнажились в плаксивом оскале.

— Прости, — процедил он сквозь слезы, покачав головой. — Прости, я не хотел.

Из легких вырвался глухой хрип.

Пальцы сами собой сжались на влажной земле могилы.

Он опустил голову, стараясь успокоиться.

Адриан Агрест приходил на могилу отца уже третий раз.

И всякий раз, словно первый.

Зубы скрипели, рвалась наружу ругань в течение первых пяти минут.

И затем он рыдал.

В голос.

До дрожащих пальцев и бесконечно дергающейся нижней губы.

Потому что помнил.

Помнил, блять, как еще не успел отойти от смерти Хлои и комы Маринетт, как…

Его пригласили на опознание тела.

Которое было найдено в астрономической башне.

С пулевым ранением.

Которое оказалось смертельным.

Адриан сначала долго не мог понять, почему его отец был в этом странном костюме.

Глаза плотно закрыты, тонкие пальцы сжаты в области сердца.

Но когда ему показали место происшествия, он сопоставил два и два.

Поскольку увидел в дальнем углу комнаты мечущуюся черно-фиолетовую бабочку, запутавшуюся в паутине.