* * *

Вокруг стадиона народу было ничуть не меньше, чем внутри. Охранники теснили бедолаг, купивших у мошенников фальшивые билеты. Те не уходили и оглядывались по сторонам в надежде поймать обманувших их жуликов. Но у большинства вообще не было никаких билетов. Денег им хватало разве что на банку пива с какой-нибудь закуской — рыбной котлетой или куском свинины. Следить за ходом матча они собирались с помощью десятков транзисторных приемников, настроенных на волну государственной радиостанции. Я боялся, что в толпе окажется кто-нибудь знакомый. Это был бы еще один неприятный сюрприз после того, как на площади нас засек Ромулюс. Ромулюс с его порядком и дисциплиной. Тем более, весь город наверняка уже знал о происшествии. Я искал тенистый уголок. Мариэла не разделяла моего беспокойства. Казалось, мое присутствие ее скорее раздражало. Мешал я ей, что ли? По дороге студенты завязали с ней разговор. В их числе был и тот, которому она улыбалась. Я ему не доверял. Она суетилась, искала кого-то в толпе и без конца спрашивала, который час. Как будто боялась опоздать на свидание. В конце концов ей надоело топтаться на одном месте, она сказала, что у нее кое-какие дела, и велела подождать ее возле бокового выхода со стадиона, с той стороны, где начиналось кладбище. Она придет, как только закончится матч. Сказала и ушла, только обернулась и одарила меня одной из своих улыбок, не настоящей, а какой-то приклеенной. Когда Корасон задает мне очередную трепку, она улыбается совсем не так. Мариэла видит, как мне больно, и улыбается, чтобы разделить мою боль, или кладет руку на мою половину матраса, и я засыпаю счастливый, уцепившись за нее как за ветку. Во второй вечер она ушла. Конечно, я знал, она вернется. Но она выбрала что-то помимо меня. Или кого-то. Все то время, что мы были вместе, она, возможно, чувствовала свое одиночество. Раньше я об этом как-то не думал. Ее уход ставил нас с ней на одну доску. Я выбрался из темного угла, понимая, что рискую столкнуться с кем-нибудь из соседей по бидонвилю. Вокруг стоял гвалт, транзисторы передавали состав каждой команды. Толпа встречала каждое имя громкими возгласами и осуждала выбор тренеров. Изнутри стадиона до нас доносились нетерпеливые крики настоящих болельщиков. А потом вдруг наступила тишина, заиграли национальный гимн. Это единственные стихи, которые я помню наизусть. Учительница заставила выучить: «Каждый порядочный гражданин обязан с уважением относиться к своему флагу и помнить наизусть слова национального гимна». Слова-то я выучил. А вот насчет остального сомневаюсь. Помню только, ман-Ивонна говорила, что раньше такие слова, как народ и молодежь, еще имели для правительства какой-то смысл, но сегодня они не значат ничего, превратились в линялую тряпку, брошенную на потеху собакам. Потом все снова ожило. Люди за оградой стадиона следили за ходом матча, как будто находились внутри, подбадривали того, кто вел мяч, аплодировали вратарю, когда он отбивал удар. Поначалу это показалось мне нелепым. Зачем притворяться, что видишь то, чего не видишь? Потом наши забили гол, и болельщики на улице заорали одновременно с болельщиками на стадионе. Я тоже включился в эту игру и вслед за ними увидел, что гол был очень красивый, а арбитр, не засчитавший второй гол, допустил ошибку. Когда противник сравнял счет, я обнаружил, что наша защита действует слишком вяло, капитан хромает, а тренер почему-то не решается его заменить. Я видел все эти вещи, не видя их. Одному из следователей я сказал, что был на стадионе и не был там. Он ответил, что нечего придуриваться и изображать из себя умственно отсталого. Но это была чистая правда, я там не был, и все-таки я там был. Думаю, если бы меня попросили описать, как выглядят трибуны, какой формы и какого цвета скамьи, я смог бы это сделать. Я пробыл там весь первый тайм. Потом отсутствие Мариэлы стало невыносимым. Я уже ни о чем не мог думать, только о ней. В перерыве обманутые болельщики поймали одного из жуликов. Карманы у него были битком набиты фальшивыми билетами. Жертвы мошенника разодрали на нем одежду и напихали ему в рот билеты. Его спасло начало второго тайма. Он удрал, побежал со всех ног, оставляя за собой лохмотья рубашки и роняя капли крови. Во втором тайме я оттуда ушел. Может, и нас ждет та же судьба, подумал я. И отправился ждать Мариэлу к боковому выходу, что со стороны кладбища. Я сел на землю, загородил проход. Охранник велел мне подвинуться. Я, не поднимаясь на ноги, немножко отъехал с дороги. До меня, постепенно слабея, доносился шум стадиона. Я увидел спину Мариэлы, мостки, людей вокруг себя — их были тысячи и тысячи, и снова — спину Мариэлы, она по-прежнему не поворачивалась ко мне лицом, как будто мне нельзя было на него смотреть, я услышал крики: «Да подвинься ты», — почувствовал прикосновение чужих ног, опять мелькнула спина Мариэлы, только спина, и она все удалялась от меня, я позвал ее, но она не отозвалась, я окрикнул: «Обернись же, ты что, про меня забыла?» — и один из голосов велел мне заткнуться. Кто-то пнул меня ногой прямо в лицо. И все исчезло, и Мариэла, и голоса. Когда я очнулся, вокруг не было ни одной живой души, одни мертвяки на кладбище. Новый мир Корасона. В бидонвиле болтают, что после смерти у людей начинается другая жизнь, и главное занятие умерших — обсуждать наши дела. Мертвые говорили со мной о реальности того мира, что существовал до их смерти. Они сказали мне, что Мариэла не вернется. Час нашей встречи давным-давно миновал. Никто из живых не способен один на один сразиться с мертвыми. От их имени выступал Корасон. Он у них стал главным и говорил как живой. Он до сих пор приходит ко мне, стоит мне остаться одному, даже сейчас. И я рассказываю эту историю, чтобы не слышать его. Рассказываю, когда есть кому слушать, или рассказываю самому себе. Он приходит при каждом удобном случае и говорит со мной о боксе, объясняет, почему никто не мог понять ни того, что он делал, ни того, что он собирался сделать, — он сам так устроил. Существует единственный ключ, отпирающий врата мудрости, — у тебя нет никого, кроме тебя. Мариэла ушла, оставив мне темноту и кладбищенскую песнь. Я уже почти смирился с этим, когда Мариэла вернулась. Новенькая с иголочки Мариэла, счастливая и несчастная. Немного смущаясь, она сказала, что у нас теперь есть деньги, чтобы снять на ночь номер в отеле на главной улице. В одном из этих убогих строеньиц с обшарпанными фасадами, где находят приют наркоманы и проститутки. Это, конечно, было лучше, чем кладбище. Мне захотелось узнать, откуда деньги. Студент дал. Но почему? А тебе-то какая разница? Почему ты спрашиваешь? Потому что мне этот студент сразу не понравился, потому что ты ушла к нему, потому что ты меня даже не спросила, а я был против. Ну и что? Его больше нет. Есть ты и я. И всегда были только ты и я. Мы пошли к главной улице, оставив позади кладбище, пустой стадион и злую сторону тьмы. Отель выбирала Мариэла. Они ничем не различались между собой, разве что названиями. Мариэла выбрала «Звезду», свою звезду. Портье не задавал вопросов. Номер располагался на втором этаже, недорогой, недостаточно дорогой, чтобы в нем были вода и вентилятор. Мы шагали по тускло освещенному коридору, касаясь друг друга плечами, заметили приоткрытую дверь: кровать, несвежие простыни, шишковатый пол, тараканы, таз для умывания. Грязь, как у нас, как будто мы заплатили деньги за то, чтобы переночевать в знакомой обстановке. Как будто мы вернулись домой, в родной бидонвиль, в свой изолированный мирок, весь состоящий из спусков и подъемов, словно подвешенный на безумных качелях. Вернулись в привычное дерьмо. На свою звезду.

* * *

Бедняки всегда ходят одними и теми же путями. Нам знакомы только пустыри, на которых роль пейзажа играет толпа. Случай или необходимость всегда приводят нас в одни и те же места, в нашу часть города, в кварталы, похожие на наш. В сущности, это не так уж плохо. Тебе легче переносить свое положение, если не знаешь, что где-то бывает по-другому. Раз в год Жозефина отправлялась на богомолье в Сен-Шарль. Я провожал ее до Карфура[9], где народищу всегда столько, что вообще ничего не видно, ни домов, ни моря. В Карфуре, кроме народу, видно только солнце, которое сияет наверху одно-одинешенько, как Бог, не имеющий родни. Карфур похож на бидонвиль, только больше. Квартал, огромный, как целая страна. Чтобы выжить, мы предпочитали думать, что весь мир похож на наш, населен множеством Жозефин, кучей Корасонов. В этом мире всегда одна и та же погода — плохая. Мы получали письма от ман-Ивонны с добрыми советами и всякими электронными диковинами. Читала их Мариэла. Жозефина научилась читать (у монахинь) в том далеком прошлом, о котором никогда не рассказывала. Но с тех пор она слишком мало практиковалась, если не считать Библии, и почти все позабыла. Мы ждали, когда Корасон уйдет в мастерскую. Он торопливо собирался и исчезал, прихватив с собой свое вранье и ящик с инструментами. Мариэла читала письма вслух, по два раза повторяя самые важные куски. У нас складывалось впечатление, что ман-Ивонна преувеличивает, нарочно выпячивая положительные стороны своего переезда, чтобы заманить нас к себе. Если бы только Колен согласился… Но Корасон не желал ничего иного, кроме нашего занюханного домишки, бокса и своего комбинезона. И присутствия Жозефины. «Можешь не задергивать занавеску, — говорил он, — я ничего не хочу, трахайся со своим Богом». Иногда Корасон говорил очень жестокие вещи, но чаще просто врал, себе и другим. Врал, чтобы помучить Жозефину. Он-то бывал за границей, видел другие страны и других людей, но потом вернулся. И ведь не привез себе жену оттуда, а взял девчонку из сиротского приюта, у которой уныние было в природе. Если верить Корасону, хорошо там, где нас нет. Но мы на третий день совершили что-то вроде путешествия в страну туристов, чтобы других посмотреть и себя показать. Одну вещь я усвоил твердо: никто никому не может служить примером. Все правы и все виноваты. Жизнь виновата. На третий день мы отправились на гору, что в ясные дни видна из бидонвиля. У нас не было стопроцентной уверенности в ее существовании. Можно ли на нее подняться и гулять среди зелени? Амбруаз как-то туда ходил с матерью — она убиралась на одной вилле. Он рассказывал об этом месте как о другой стране. На третий день мы в первый раз пошли на гору. Сидя в грузовике, мы рассматривали окружающий пейзаж, деревья, виллы, антенны на крышах, собак, счастливо махавших хвостами. Мысленно мы сделали тысячи фотографий на потом. За неимением моря, которое мы, наверное, так никогда и не увидим, пусть будет хотя бы гора. И мы ее получили и сравнили впечатления, как настоящие путешественники. Мне понравились черепичные кровли и здоровенные собаки, которые совсем не выглядели злыми. Мариэла вела себя так, как будто все здесь ей было знакомо. Увиденное словно сошло со страниц сочинений, которые она раньше писала за меня. В каком-то смысле выходило, что она была Богом, придумавшим мир, и этот мир вдруг стал реальным именно потому, что она выдумала его таким. Мы заплатили за проезд и вышли из грузовика. Воздух здесь был свежее, и солнце пекло не так сильно. У нас еще оставалось несколько монет, чтобы вернуться назад, в город. Отсюда, сверху, он казался совсем не страшным, наоборот, можно было подумать, что гора, по склонам испещренная песчаными карьерами, однажды обрушится на него и раздавит его массой своих цветов. Мы сумели разглядеть стадион, кладбище, собор и еще несколько зданий, пытались понять, где наш бидонвиль, но у нас не было ни одного ориентира. Все бидонвили на одно лицо. Мы купили ежевики. Раньше мы даже не знали, что бывают такие ягоды. Торговка сказала, что ежевика растет только в Кескоффе, где не так жарко, как в остальных частях страны. Мариэла спросила у нее, откуда лучше всего смотреть на город, чтобы увидеть его целиком. Этот вопрос ее удивил. Она поняла, что мы не местные, и ткнула пальцем в сторону Бутилье. Мы двинулись в указанном направлении, и она добавила, что подъем крутой, а гиды не любят попрошаек. По дороге нам встречались огромные грузовики с песком для стройки. Чуть дальше, слева, мы заметили карьер. Вот это работа! Если бы у Корасона была настоящая работа, может, он до сих пор был бы жив. Но Корасон мечтал об одном — стать боксером, переколотить всех соперников и добиться мировой славы. Даже в последнее время, когда уже был далеко не молод, он продолжал об этом мечтать, поэтому все, что он делал, делал как бы понарошку. Ничего из этого для него не существовало, ни мастерская, ни мы, ни Жозефина, ни его вранье, ни выпивка, ни прошлое, ни его отец, который предпочел умереть, лишь бы не помогать ему и дальше жить с этой мечтой. Корасон со всем справлялся в одиночку. И чем дальше, тем более он был одинок. Он жил с мечтой, въевшейся ему в мозги, о будущих схватках, которых не могло быть. Вот почему он не хотел покидать бидонвиль. Он ведь по-настоящему никогда и не жил, его жизнь протекала на ринге, а дом ман-Ивонны, хоть и красивый, все-таки не ринг. Люстра не может заменить чемпионский титул. Может быть, сумей мы его выслушать, войти в его мечту, он был бы счастливее. Проблема в том, что у каждого слишком мало счастья, чтобы еще делиться им с другими. Во всяком случае, в нашем бидонвиле. Может, в Бутилье его больше? Мимо проезжали арендованные автомобили, пассажиры смеялись. Здесь правда было очень красиво. Мы добрались до вершины и пошли рядом с иностранцами в огромных шляпах и с фотоаппаратами. Гиды о чем-то рассказывали, размахивая руками. Туристы все понимали, но, отвечая, тоже размахивали руками, показывая, что хотят пить или, например, присесть. Я не собирался подходить к ним слишком близко, но они заняли самое лучшее место. А Мариэле не терпелось посмотреть на город. И мы встали рядом с супружеской парой. Гид жутко разозлился и начал говорить туристам, чтобы остерегались маленьких воришек, которые выдают себя за нищих. Женщине захотелось сделать фотографии. Мужчина, весь волосатый, улыбался нам как маленьким и объяснял женщине, как пользоваться фотоаппаратом. Гид стоял у них за спиной и грозил нам кулаком. Но Мариэле было на него плевать, она смотрела на город внизу. В конце концов женщина разобралась с фотоаппаратом и принялась громко восторгаться пейзажем. Ей хотелось заснять абсолютно все — растения, небо, плодовые деревья, гида, нас, попросив разрешения. Мужчина сказал, что они нам заплатят. Они впервые в этой части света, и им кажется, что люди здесь очень отзывчивые. Мариэла поинтересовалась, сколько он нам даст, и он протянул нам бумажку в десять долларов. Я убрал ее в карман. Женщина поставила нас, куда ей хотелось, под дерево, сделала первый снимок, который ей не понравился. Мы забыли улыбнуться. Она подарила фотографию нам, но настояла на своем праве сделать другую. На этот раз мы улыбались как две механические куклы. Этот снимок ей подошел. Она оставила его себе. Волосатый дядька нас поблагодарил. Гид сказал, что им пора, но иностранцы захотели задержаться еще ненадолго, потому что это было их первое путешествие, а в этой части света все очень красивое — и деревья, и люди. В том числе мы, в своей одежде, от которой уже начинало попахивать. И гид с сорванным голосом, с желтыми зубами и в мятой застиранной рубашке в цветочек. В Бутилье всегда прохладно. Говорят, там прохладно в любое время года. У меня опять начался кашель. Мы пошли вниз по тропинке. Мариэла шагала впереди. Я шел за ней. Мы знали, что наступил последний день праздника. Первый, он же последний. День, которому не было места на неделе. День вне времени, вне календаря. День, не имевший ничего общего с другими днями. Мы уже решили, что вечером вернемся, пойдем в ближайший к бидонвилю комиссариат. Самым умным было бы отправиться по тому адресу, который указала в газете тетка из женской лиги, но Мариэла не хотела впутывать Жозефину в наши проблемы. Полиция ее обо всем уведомит, и она сама решит, что делать, навестить нас в тюрьме или возненавидеть. Жозефина пока не знала — она вообще не любила узнавать что-то новое, любила только молиться и страдать, — что она ничего нам не должна. Что она свободна. Никто никому ничего не должен. Так говорила Мариэла, пока мы спускались с холма Бутилье. Меня сотрясал кашель из-за сырости и прохлады. Я немножко замерз, но ощущение было приятное, как будто находишься близко-близко к небу. Протяни руку — и потрогаешь небесную лазурь. Здорово воскресным утром побывать рядом с облаками. Меня окликнул гид: «Вы должны отдать мне часть денег, которые вам заплатил мой клиент». Мариэла повернулась к нему, а я инстинктивно сунул руку в карман, чтобы защитить свои десять долларов. Гид ужасно злился: «Таково правило. Вы обязаны отдать мне часть. Все делятся друг с другом: водители, гиды, воры, попрошайки. Вы что же, думаете, вам позволят являться откуда ни возьмись и отнимать деньги у тех, кто работает? Я три дня с ними таскаюсь. На пляж водил, на рынок водил, в лавки народных промыслов водил. А сегодня сюда привел. Гоните половину. Не то все заберу». Вид у него был грозный, к тому же в его словах была определенная логика, но мы уже пообещали друг другу, что устроим себе воскресный отдых, проведем вторую половину дня на площади Героев, позволим себе развлечься, пока на нас не поставили клеймо преступников. Пусть это будет совсем короткая передышка, пара часов, на которые мы вырвемся из потока времени и забудем о причинах и следствиях. Десяти долларов должно хватить, чтобы на краткий миг превратиться в детей героев, рожденных для счастья, на площади, у подножия статуй. Гид ничего этого не понял бы: «Я пятнадцать лет здесь работаю и говорю вам: у нас свои правила». Мариэла спросила у него, слушает ли он радио. Вернее, слушал ли он радио в последние дни. Может, он не в курсе, что двое подростков убили родного отца и теперь шляются по городу, и у каждого — по ножу. Мы ни с кем не делимся. Мы берем. А если к нам вяжутся, мы убиваем. Гид слышал о нас и попятился назад. Я по-прежнему держал руку в кармане, сжимая в кулаке бумажку в десять долларов. Но страх заставляет нас видеть не только то, что есть, но и то, чего нет. Гид увидел нож и закричал: «Убивают!» — и попятился назад. Правда, люди, сидевшие в проезжавших мимо машинах, не обратили на его крики никакого внимания. Он побежал вверх, на холм, и стал звать на помощь своих коллег. А мы бросились вниз по склону, с трудом протиснулись в битком набитый грузовик и покатили в город. В грузовике я достал из кармана смятую бумажку и фотографию. Да, на снимке мы в своей грязной и несвежей одежде имели невеселый вид. Зато в кадр попало дерево, перед которым мы стояли. А за деревом была пустота. Какая красивая вещь — пустота. Наверное, у пустоты нет ни совести, ни памяти. Грузовик ехал быстро, и чем ближе мы подбирались к городу, тем безобразнее становился пейзаж. Я подумал о ман-Ивонне: ей будет за нас стыдно, потому что мы взяли деньги у иностранца. Мариэла догадалась, о чем я думаю, и сказала: «Это все неважно». На третий день было воскресенье, а по воскресеньям в бидонвиле все дружно меняют кожу. Даже самые отъявленные уроды стараются себя приукрасить. Старики молодятся, женщины подметают сухую землю перед входом и поливают ее водой. В воскресенье все принимают другое обличье и пытаются забыть о своей нищете. Корасон обычно снимал комбинезон и надевал синюю майку, которая особенно хорошо подчеркивала его мускулатуру. Жозефина сосала лакричные конфеты. Джонни меньше заикался. Даже толстяк Майар становился довольно симпатичным и мог за весь день не оскорбить ни одну девчонку. И как истинные жители бидонвиля, мы решили устроить себе воскресенье.

* * *

По возвращении в город мы не пошли в пункт обмена валюты. Окажись у кассира хорошая память на лица, он бы нас опознал. Мы и раньше сопровождали Жозефину, когда она ходила менять деньги, присланные ман-Ивонной. Жозефина не любила в одиночку ходить по улицам, тем более обращаться к незнакомым людям, поэтому говорила в основном Мариэла. Служащие ее нахваливали: «Какая умная девочка». Мариэла благодарила их и протягивала конверт Жозефине, не устававшей удивляться, что всего одна зелененькая бумажка, переведенная в местную валюту, превращается во внушительную сумму денег. Для Жозефины жизнь сводится к двум вещам — покаянию и чудесам. Конверт был чудом; необходимость его защищать — покаянием. Когда Корасон, у которого всегда была тяжелая рука, узнавал, что от ман-Ивонны пришло очередное письмо, он прямо зверел. Ман-Ивонна редко присылала нам письма без денег. В конверте всегда лежали доллары. Через три письма на четвертое Жозефина предлагала Мариэле написать ответ. Мы покупали на базаре у папаши Элифета лист белой бумаги и конверт с пометкой «авиапочта». Мариэла писала. Мы с Жозефиной приписывали в конце по несколько строк от себя. Затем Жозефина возвращалась к домашним делам, а мы с Мариэлой шли на центральную почту. Мариэла всегда позволяла мне выбрать марку. Иногда, если служащая в окошке спешила или просто была не в настроении, она выбирала марку сама. Для почтовых работников все марки одинаковые. Картинка не имеет значения, важна только цена. Им главное — продать побольше. Рабочий день — это рабочий день. Но для нас каждая малость превращалась в нечто чрезвычайное. Марка была чудом, с жабой, с вертолетом, в период избирательной кампании пролетающим над городом, волоча рекламное полотнище. С ручкой, с гитарой. Это было наше воскресенье. Деньги мы обменяли прямо на тротуаре, на углу улиц Джона Брауна и Мартина Лютера Кинга. Там вам никто не задает вопросов. Меняла просто открыл сумку и протянул пачку купюр, ни конверта, ни квитанции. К трем часам пополудни мы располагали суммой, достаточной для воскресного отдыха. Мы поделили ее пополам. У каждого свои мечты, у каждого — право ни о чем не думать. В этот час на площади Героев было еще не так много народу. Мальчишки, мои ровесники, четверо на четверо играли в футбол — голые по пояс, бросив на траву рубашки. Я никогда не был силен в футболе. Говорят, что нет лучшей школы дриблинга, чем узкие переходы бидонвиля: в этой теснотище поневоле освоишь все приемчики. Играть в футбол в нашем поселении — все равно что устраивать танцы на носовом платке. Наши ребята здорово играют, но я из-за кашля слишком быстро выдыхаюсь. Меня никогда не брали в команду, как будто природа отыгралась на мне, отомстив Корасону. Ну да, случай тут тоже сыграл свою роль. Корасон со своими мускулами заслуживал лучшего, но со случаем не поспоришь — люди мечтают об одних детях, а рождаются совсем другие. То же самое и с ман-Ивонной, которая мечтала стать матерью адвоката, и с Жозефиной — эта ждала дочку, похожую на себя как две капли воды, чтобы вместе плакать. Чем ниже опускалось солнце, тем многолюдней становилась площадь. Там, где мальчишки гоняли в футбол, уже собирались зеваки, появились игорные столы, вокруг игроков толпились советчики. Мариэла взяла меня за руку, в последний раз. Тогда еще я не знал, что в последний. Может, она знала? Ее рука была твердой как совет, нежной как вечность. Ее рука назначила мне встречу, сказала «до свидания» и «прощай». Мы вместе пошли туда, где играли в рулетку. Она поставила на шестнадцать. Почему на шестнадцать? Потому что ты родился шестнадцатого, потому что Жозефина, рожая тебя, плакала и молилась. Корасон вышел на улицу, не хотел присутствовать при родах, боялся, что вместо тебя родится вторая девочка. Я тогда была совсем маленькая, а ты, когда выскочил из живота Жозефины, был еще меньше. Еще раз на шестнадцать. На третий раз мы опять проиграли. Ну и что? Ты и правда был слишком маленький, и повитуха сказала Жозефине, что ты никогда не вырастешь большим. Корасон, услышав, что родился мальчик, вернулся, но тут же снова ушел, и мы довольно долго его не видели. Когда он вернулся, ты уже ходил. Никогда не забуду его лицо. Он пришел под вечер, пьяный, в комбинезоне и с ящиком инструментов. Жозефина возблагодарила небеса за их милосердие, а я стащила из ящика гаечный ключ, чтобы его убить. Но ключ оказался слишком тяжелым. Я упала, а он засмеялся. Взял меня под мышки и завертел волчком. Он крутил меня, я была везде и нигде, от скорости кружилась голова, но все равно я колотила его кулаками. Я била его, а он смеялся. Мне не удавалось причинить ему боль. Он мной гордился, поставил меня на пол и сказал: «Жалко, что ты не парень». Да, мы хотим снова поставить на шестнадцать, ну и что? А какое ваше дело, откуда у нас деньги? На десятый раз мы наконец выиграли. Совсем немного. Меньше, чем уже проиграли. Намного меньше, потому что Мариэла хотела доказать мне, что верит в мое рождение. Она напомнила, что я обещал ей никому ничего не объяснять, ничего не рассказывать, не оправдываться и не просить о жалости. Ни гу-гу — ни о прошлом, ни о нас, ни об этих часах, проведенных вдвоем. Я снова поклялся, что буду молчать, что превращу молчание в запретную территорию, куда никому, кроме нас, не будет ходу, ни преступлению, ни властям. Но Мариэла знала, я не сдержу слово. «Если уж тебе придется рассказывать, — сказала она, — постарайся, чтобы получилась красивая история. Это не труднее, чем написать сочинение». Мы оставили игроков играть, пошли прочь. Мы больше не чувствовали решимости. Времени у нас оставалось совсем мало. Тогда мы еще не знали об этом, да и какое нам было дело до времени. Мы смотрели, как целуются влюбленные парочки. По-настоящему, мы тоже почти влюбленные. Мариэла отпустила мою руку, ей захотелось сделать кружок на велосипеде. Она умеет кататься. Я пошел за ней. Она показала мне на павильон. Только что появился воскресный оркестр. «Иди туда. А то не увидишь дирижера с палочкой». Я пропустил ее совет мимо ушей и продолжал идти за ней. Она пождала, заплатила за полный круг в объезд площади, выбрала велосипед, села. Я видел ее улыбающееся лицо и ноги, ее девическую грудь. Она медленно, но уверенно покатила вперед, потом обернулась и улыбнулась мне. В последний раз. Я еще не знал, что в последний. Заиграл оркестр. Мне не удавалось протолкаться сквозь толпу, чтобы приблизиться к музыкантам. Мне хотелось посмотреть на музыку. В конце концов я пристроился за одним великаном, который стоял растопырив локти, чтобы отхватить себе побольше места, я вытянул шею, просунув ее между его локтем и бедром, и сумел разглядеть дирижера, правда не целиком. Сначала я увидел только его ботинки. Но о чем могут рассказать ботинки? Его ботинки были начищены до блеска, ну и что? Потом я увидел его руки, они писали в воздухе музыку, как будто создавали ласковый дождик, который проливался на слушателей. Эти руки никого не били, никому не причиняли боли. В какой-то момент мне даже показалось, что это уже не его руки, а руки музыки. Я нечаянно толкнул великана, и тот обжег меня злобным взглядом. Я немножко отодвинулся. Теперь, когда я увидел, на что способны человеческие руки, мне стал понятен секрет Мариэлы. Самую малую малость можно превратить во что-то такое, чем она не является. Она писала мне сочинения руками музыки. У нее в голове была всего одна картинка, но этой картинки было достаточно, чтобы открыть целый мир. Руки музыки подхватили меня и понесли. Я стоял на газоне, но был повсюду. Я купался в свете, который не имел ничего общего с фонарями, горевшими на площади. В свете Мариэлы, объезжавшей площадь по кругу. В свете Мариэлы, которая никогда не забудет день моего рождения. В свете Корасона, который хватал нас обоих под мышки и вертел волчком. В свете Жозефины, напоминавшей Корасону, что их первый роман закончился кровью и они не имеют права изгадить второй. В свете Джонни Заики, который в один прекрасный день станет директором фабрики по производству воздушных змеев и подарит небо тысячам детей. Я купался во всех огнях мира, зажженных на площади. Я поднял голову, но не увидел Джонни с его воздушными змеями. Зато увидел статуи героев, которые не слышали никакой музыки. Музыку слышал я один. Я один видел игроков в рулетку, зрителей концерта, продавцов мороженого, служащих в пункте проката велосипедов. Вся площадь бежала за Мариэлой, которая вырывалась и отбивалась от толпы, падала и снова поднималась, высоко держа голову, и ничего не говорила. «Главное, ничего не говори, — закричала она, — если только не придумаешь красивую историю». Вся площадь. Кроме меня. Музыканты. И статуи.

С тех пор прошло несколько дней или несколько лет. Но вам-то что до того? И что мне до того? Какая разница, рассказываю я эту историю со вчерашнего дня жандармам и следователям или с того дня, как потерял разум, людям, которых не существует? Не знаю, когда она началась. Я вообще мало что об этом знаю. Мариэла объяснила бы вам все гораздо лучше, но она говорит, что люди — такие, какие они есть, — этого не стоят. «Люди, такие, какие они есть, — говорит она, — равны самим себе и за милю обходят собственную правду». Она предпочитает вас выдумать, но я уже рассказал вам все, что мог. Время, должно быть, приближалось к полудню, когда мы пустились бежать.

notes

Примечания

1

Друзьям близким, друзьям далеким (креол.).

2

Пер. Б. Заходера.

3

Гаитянская денежная единица. — Прим. авт.

4

Дессалин, Жан-Жак (1758–1806) — основатель и первый правитель независимого гаитянского государства. Убит в результате покушения, был разорван на куски.

5

Луис, Джозеф Бэрроу (известен как Джо Луис) (1914–1981) — американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе. — Прим. ред.

6

Тафия — тростниковая водка. — Прим. пер.

7

Денежная единица Гаити. — Прим. ред.

8

Детская игра, при которой двое держат друг друга за подбородок. Проигрывает тот, кто первым рассмеется. — Прим. пер.

9

Коммуна на Гаити, входит в департамент Порт-о-Пренс. — Прим. пер.